О чем писала нижегородская пресса в сентябре 1917 года «Оковы сброшены… Но жутью, как ядом, грудь наполнена… Ты к роковому перепутью пришла, родна сторона! И, утомленная дорогой, черна от гари боевой, Стоишь ты нищей и убогой, проста младенческой душой. Весь мир кует мечи у горна, земля в пожаре и крови, А у тебя в котомке – зерна и всепрощенья, и любви…» (Стихотворение «На перепутье». «Нижегородский листок», 20 сентября 1917 года.) В ВОЗДУХЕ НАЧИНАЕТ ЧУВСТВОВАТЬСЯ ГРОЗА Сентябрь 1917 года. Всего полгода прошло с Февральской революции, а как изменилась жизнь! Точнее, жизнь-то как раз не сильно изменилась (пояса утягивать было больше некуда, еще при царе затянули до хребта), зато настроение большей части народа эволюционировало стремительно, соответственно временам года. Оптимистический аромат революционной весны, когда казалось, что жизнь непременно (хотя никто толком не знал отчего) наладится, быстро сменился удушающим летним зноем, когда вместо побед и благополучия народ получил новые бессмысленные жертвы и гиперинфляцию. Потом августовская прохлада окончательно выветрила революционную эйфорию, а в сентябре вместе с желтеющими листьями бесповоротно завяли и надежды на светлое будущее. При этом пафосные речи весны семнадцатого о победе добра над злом осенью сменились визгливыми и звучавшими в пустоту истериками (в духе «Не дадим погубить революцию!»). В то время как относительно сытые министры, генералы, депутаты продолжали неистово спорить о том, надо ли проводить выборы в Учредительное собрание (первоначально они были назначены на 17 сентября, потом отложены до 12 ноября из-за «невозможности обеспечить гарантии правильности»), народ с ужасом думал о том, что впереди очередная холодная и голодная зима. «Тяжелыя материальныя лишения, недостаток продовольствия, почти полное отсутствие предметов первой необходимости, страшная дороговизна угнетают народно-хозяйственную жизнь и грозят еще большия лишения на предстоящую зиму, – писал «Нижегородский листок». – Но что все эти лишения, недостаток и даже самый голод перед ужасом нравственной заразы, упадком духа и тупым равнодушием многих и многих к судьбам своей родины?» «В воздухе начинает чувствоваться гроза, – писал один из журналистов. – Усиливается большевистское настроение. То там, то здесь, где до сих пор, очевидно, преобладали эсеры и меньшевики, проходят резолюции большевиков. Эти резолюции смелы, беспощадны и фантастичны. Они смелы, так как бросают вызов всей России в лице всех ея общественных групп, они беспощадны, так как для инакомыслящих не оставляют ничего, кроме жизни (тут гражданин явно большевиков недооценивал. – Прим. авт.), они фантастичны не только потому, что их смелость и беспощадность едва ли опираются на действительную силу (и снова гражданин недооценил большевиков – Прим. авт.), но и потому также, что оперируют неясным понятием «революционного крестьянства». НИЖЕГОРОДЦЫ ПРОСИЛИ ХЛЕБА У КЕРЕНСКОГО Зима 1916/1917 в Нижегородской губернии была голодной. Но ее ужасы теперь казались детской сказкой перед предстоящей зимой 1917/1918. При этом, вопреки призывам сплотиться, каждый был сам за себя. Губернии, в которых были излишки хлеба, внаглую придерживали его у себя, обрекая на голод и смерть соседние регионы. Нижегородская губернская продовольственная управа в отчаянии вынуждена была обратиться с открытым письмом к председателю Временного правительства Керенскому: «Сознавая безвыходное положение родины, грозящее полным голодом северных губерний Поволжья, если водным путем настоящей осенью срочно не завезти хлеб, Нижегородский губернский продовольственный комитет по приказу правительства, обращенному к продовольственным организациям, при участии крупнейших мукомолов Поволжья организовал срочно закупку хлеба на двадцати пристанях Казанской, Симбирской, Вятской губерний, где сформированы специальные отряды ссыпщиков и поставлены баржи. Только при дружной общей работе всех организаций, направленной на извлечение хлеба из хлеборобных губерний и доставки его осенью водным путем, можно ослабить ужасы голода. Однако Казанский, Симбирский губернские продовольственные комитеты категорически отказывают в разрешении производить ссыпку хлеба, несмотря на неоднократные распоряжения министра продовольствия… Во имя спасения страны от грядущего голода, просим вас, господин Керенский, немедленно дать телеграфное срочное распоряжение принять категорическия меры против преступных распоряжений Казанского и Симбирского губернских продовольственных комитетов и дать возможность закупить хлеб, в противном случае голод неминуем». Однако никаких мер так и не было принято: то ли письмо до Александра Федоровича не дошло, то ли он не захотел портить отношения с казанцами и симбирцами ради нижегородцев. «Надо же эту простую истину наконец понять и решительно заявить: революционная власть должна быть сильной, единой и национальной», – в отчаянии писал журналист Н. Поваров, бичуя полный паралич госвласти. И, в общем, товарищ был прав. Очень скоро революционная власть станет именно такой, а «категорические меры» не заставят себя долго ждать… «ГРАНДИОЗНЫЙ КРАХ» СОРМОВСКИХ ЗАВОДОВ В начале сентября в Сормове появились объявления от правления Сормовских заводов следующего содержания: «Ввиду истощения денежных средств общества Сормовские заводы по распоряжению правления... закрываются, вследствие чего мастеровым и рабочим должно быть объявлено о расчете, а 15 сентября будет произведен расчет». Рабочие и простые обыватели, разумеется, хватались за голову и недоумевали. Как это так, завод, работавший на фронт (тогда в моде был лозунг: «Всё для армии, всё для победы!» – в Великую Отечественную его возродили), вдруг закрывается и финансово не просто поиздержался, а даже «истощился»?! То есть при проклятом царе, которого свергли, худо-бедно работал, а новые власти довели его до ручки?! «Каким образом могли истощиться денежныя ресурсы предприятия, работающего на оборону, исполняющего только правительственные заказы?» – задавал вопрос один из обозревателей. Но так оно и было на самом деле. В 1917 году деньги у страны реально закончились, а военный бюджет попросту обнулился. Не помогали займы ни у Антанты, ни – очередные – у народа. Однако, вместо того чтобы признать фактическое банкротство, Временное правительство требовало, чтобы предприятия работали фактически бесплатно и даже себе в убыток. «Завод умер, – говорит в интервью один заводской инженер. – Дело абсолютно безнадежно. Например, за сентябрь нужно заплатить около 13 миллионов рублей, а заработок (доход) выражается лишь в 3 миллионах рублей». Виной всему была, мягко говоря, странная политика Временного правительства. Например, себестоимость постройки паровоза составляла 187 тыс. рублей, но согласно контракту завод был обязан сдавать его за 84 тысячи. Просто, когда договор подписывался, были «одни деньги», а буквально через пару месяцев – совсем другие: раскручивавшаяся гиперинфляция обесценивала их вдвое-втрое. Но правительство наотрез отказывалось пересматривать условия контракта. «Выходит так, что одной рукой министерство раздает разные блага рабочему классу, а другой крепко сжимает горло производительности, – продолжал тот же инженер. – Получается ненормальное положение, которое и привело, в связи с другими обстоятельствами, к грандиозному краху». Когда делегат из правления приехал в Петроград, в правительстве ему ответили (сначала много раз посылая из одного кабинета в другой): – Мы, милый мой, теперь больше интересуемся Корниловым, а не вами. Пожалуйста, оставьте нас в покое. И в таком же состоянии оказалось большинство крупных предприятий России. «Огромных барышей, которые предприятия получали в первые годы войны, не хватило на перекрытие столь же большого увеличения расходов, последовавшего в последнее время, – писали СМИ. – Многия предприятия вынуждены тратить на дальнейшее ведение дел свои основные капиталы, что совершенно недопустимо, так как ведет к смерти самого предприятия». Кстати, когда Керенский узнал о крахе Сормовских заводов, он всё же приказал срочно ассигновать им 10 миллионов рублей. Но указанные средства, к удивлению всё еще способного удивляться правления, были предоставлены вовсе не наличными, а облигациями и векселями. Немудрено, что голодный и обманутый всеми сормовский пролетариат стал всё чаще читать прокламации большевиков и слушать их ораторов на митингах. До Октябрьской революции оставался один месяц...