Как отмечали Рождество 105 лет назад Новогодняя елка (в смысле праздник для детишек с Дедом Морозом и Снегуркой) у нас уже давно стала таким же привычным атрибутом торжества, как и мигающие лампочки и блестящие игрушки на одноименном дереве, а также салат оливье, хлопушки и петарды, звон бокалов с шампанским и бой Кремлевских курантов. Порою кажется, что так было всегда... Трудно даже представить, что всего 100 с небольшим лет назад елка была доступна лишь детям из богатых семей, а большинство слышало о ней только из легенд или видело на картинках в книжках. ЕЛКА – ЕДИНСТВЕННАЯ РАДОСТЬ ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ ДЕТВОРЫ «Святки – пора елок, детскаго веселья... – сообщала рубрика «Ветлужская хроника» в газете «Нижегородский листок». – Последнего на долю крестьянской детворы выпадает мало, и только если попечитель сделает елку в школе, то дети на время забывают свою будничную жизнь. 27 декабря устроена была елка в д. Подгорной, Дарьинской волости. Школа в этой деревне существует три года. Елок здесь никогда не видали. Елку устроил попечитель школы – земский агроном В. И. Иванов, и устроил на славу. Громадная елка была увешана массой сладостей. Мальчикам дали по рубашке, а девочкам шаль. Около елки дети декламировали, читали стихотворения, пели песни. Посмотреть на невиданное зрелище – елку – пришло много крестьян». «Третьего дня в приюте «Убежище для призрения бедных детей» по инициативе и стараниями председательницы попечительского совета приюта В. П. Краснопольской была устроена елка на 130 детей, – писало то же издание. – Последния читали стихотворения, пели, играли под руководством двух фребеличек и затем танцевали. Между прочим, была исполнена детьми живая картина с пением и танцами «Снежинки». Играл детский оркестр балалаечников… В заключение всем детям были розданы подарки: куклы, сундучки, лыжи, краски, пеналы с наборами и т.п., а также мешочки со сладостями». Кстати, упомянутое слово «призрение», хоть и не являлось синонимом «презрения», в целом отражало истинную сущность тогдашнего Рождества. Никакого Деда Мороза в царские времена не было, тем более Снегурочки. А на улицах Нижнего Новгорода можно было встретить лишь Рождественского Деда. Притом Деда в остроконечной шапке-колпаке, в барашковом тулупе, покрытом хлопьями пушистого снега, с толстой палкой в руке и торбой с рождественскими подарками или елкой, густо увешанной сладостями с игрушками, видели только в домах богатых нижегородцев и на праздничных вечерах в дорогих клубах, где резвились детишки купцов и буржуев. А вот городской бедноте являлся совсем другой дореволюционный «Дед Мороз». «На днях мне довелось видеть живого Рождественского Деда, бредущего, слегка сгорбившись, на окраинах Канавина, – рассказывал журналист Петр П. – Идет-бредет дед, батожком подпирается, а кругом его, с боков, спереди и сзади, густая толпа детишек. Дети всех возрастов, от четырех-пяти до двенадцати-тринадцати лет. Есть между ними и мальчики, и девочки, но все детишки слишком бедно одеты, лохматы, ободранны: кто в отцовской шапке или валенках, кто в материнской кофте-пальто». В общем, этот персонаж больше напоминал канавинского бомжа, случайно нашедшего на помойке поношенную одежду Деда Мороза. А вместо торбы с подарками имелся у него тощий мешочек с бесплатными билетами на рождественскую елку. Поскольку бедных детей в городе было в разы больше, чем билетов на эти мероприятия, в трущобы и посылали таких «Дедов», которые по своему усмотрению отбирали кандидатов (где за рассказанный стишок или отгаданную загадку, где просто по жребию). «Пройдут долгия годы. Дети вырастут. Многие из них, быть может, будут такими же бедными, какими были их отцы. Многие из них будут тянуть лямку трудовой, будничной, беспросветно-серой, монотонной жизни: непосильный труд, полуголодные и отдых в пьяном угаре. И так вся жизнь, без просвета, без проблеска… И вот, быть может, в такую невыносимо-тяжелую минуту, как-нибудь случайно, на мгновение мелькнет образ Рождественского Деда», – так подчеркнул журналист Петр значение Рождества в жизни нищей детворы. Взрослые же отмечали Рождество, либо пропивая последние гроши в кабаках, либо предаваясь более новомодным забавам – ходили в электротеатры. По-нашему – в кино. Так, популярный в городе Бразильский электротеатр в рождественские дни демонстрировал картину «Проклятый род». Зрителей завлекал анонс эффектов: «Убийство на скалах», «Труп оживает в пропасти», «Охота за воздушным шаром», «Простреленный шар падает в бурный океан» и т.п. «Чудесный кинемо, – восклицал в одной из статей известный в то время публицист и один из первых отечественных кинокритиков Л. Андреев. – Что рядом с ним воздухоплавание, телеграф и телефон, сама печать! Одновременно с кинемо-Шекспирами возникают страшно богатые, огромные театры, где играют новые актеры, гении внешней изобретательности и пластики – всё выразят лицом и движением. Великий кинемо! Всё он одолеет, всё победит, всё даст». Андреев, как и многие другие поклонники нового вида искусства, пророчил, что в скором времени кино полностью заменит обычные театры, а заодно и другие виды развлечений, в том числе газеты. «Только одного он не даст – слова, и тут конец его власти, предел его могуществу», – отвечали скептики, полагавшие, что отсутствие живого звука и речи никогда не позволит синематографу заменить более привычный театр. Как известно, заблуждались и те и другие. Индустрия «кинемо» спустя каких-то 20 – 30 лет действительно станет «страшно богатой», без труда освоит и «живое слово», и звуковые эффекты. Но при этом театр и спустя век сохранит немалую популярность. «ЭКСПЛОАТАТОР ЧЕРНОГО ПРУДА» В начале прошлого века, как и сейчас, нижегородцы любили покататься на коньках. Правда, развлечение это было популярно только у определенной публики (коньки стоили дорого, а катки были платными), поэтому не носило, так сказать, массового характера. Да и нормальный каток в Нижнем Новгороде был всего один – на Черном пруду, причем и он не вызывал у катавшихся восторга. Вот что писал в своем письме в газету некий спортсмен: «Обращаюсь к вам с покорнейшей просьбой поместить это письмо в вашей уважаемой газете в надежде на то, что эксплоататор Чернаго пруда г. Сметанкин прочтет его и его черствое сердце смягчится и внемлет отчаянному воплю спортсмена. Г. Сметанкин взял в аренду Черный пруд, огородил его 4-аршинными снеговыми стенами, поставил грелку, повесил электрические фонари и написал: «Се катокъ». Но при этом он совершенно выпустил из вида, что главная принадлежность катка не изгороди, не грелка, не музыка (кстати, довольно жалкая), которой он иногда балует катающихся нижегородцев, а… лед. А на эту, главную статью г. Сметанкин не обращает ни малейшего внимания. Природа дала лед, но об исправном состоянии его заботиться, кажется, не обязана, это дело г. Сметанкина. Лед же на Черном пруде представляет из себя нечто ужасное: изрезан, покрыт выбоинами, трещинами. Помимо полного отсутствия удовольствия и пользы, в смысле спорта, от катания по подобному льду, это еще и небезопасно… Есть еще и другая статья, не выдерживающая критики. Это освещение. Три фонаря, хотя и дуговые, висят на высоте всего 5 – 6 аршин от поверхности льда, рассеивая свет радиусом не более 10 – 15 шагов. Вся остальная площадь катка покрыта мраком. Нетрудно догадаться, что если бы эти же фонари поместить на высоте 20 аршин, то световой эффект получился бы иной. На катке было бы светло, как днем. А это необходимо, чтобы видеть все окурки, спички и пр., бросаемые некоторыми малокультурными катальщицами, не сознающими, что ничтожный окурок или спичка могут быть случайно роковыми как для них самих, так и для других. Следовало бы г. Сметанкину быть менее эгоистичным, заботиться не исключительно о своем кармане, но и об интересах катающихся». ПЬЯНЫЙ ОКОЛОТОЧНЫЙ ПОВИС НА ЗАБОРЕ ВНИЗ ГОЛОВОЙ Рождество, как водится, не обходилось и без смешных историй. Статья под названием «Повисший Дон-Жуанъ» рассказывала о довольно комичном случае, достойном лучших американских комедий, типа «Один дома». Началось всё с того, что околоточный надзиратель Степанов после посещения вечера в Народном доме, как тогда выражались, «напился допьяна». По окончании вечеринки страж порядка положил глаз на пару симпатичных (во всяком случае, так ему показалось в указанном состоянии души) дам. И решил, что, вместо того чтобы идти домой дрыхнуть, лучше продолжить банкет с этими барышнями, ну или хотя бы с одной из них… Сперва околоточный предложил им проводить их домой, ведь за ним, невзирая на подпитие, на темной улице, можно сказать, как за каменной стеной! Однако барышни от услуг надзирателя вежливо отказались и поспешили удалиться. Но Степанов оказался настойчивым, благо был сильно выпивши, да и не «при исполнении». Посему петляющей походкой устремился вслед за женщинами. Последние сначала прибавили ходу, а увидев, что ухажер не отстает, в итоге и вовсе кинулись наутек. Степанов несколько раз спотыкался, скользил и падал, но всякий раз поднимался и с еще большим рвением мчался за строптивыми барышнями. В конце концов дамы решили проявить «военную хитрость». Поняв, что по улице от мужика не уйти, резко свернули в небольшой скверик, пробежали через калитку и заперли ее изнутри. (Отметим: женщины тоже были явно подшофе, иначе бы вряд ли им хватило смелости спрятаться от пьяного ухажера в безлюдном и темном месте!) Замысел удался. «Степанов, не имея возможности вследствие нетрезвого состояния открыть калитку, смело начал карабкаться вверх на забор, подтягиваясь на руках, – писал «Нижегородский листок». – Но руки его скользнули, и околоточный повис в воздухе вниз головой на высоте сажени от земли». Немного подергавшись и поматерившись, Степанов вскоре осознал всю тяжесть и безнадежность своего положения. Он висел на заборе, кругом ни одной живой души, а на улице долгая зимняя ночь! Ничего не оставалось, как орать и звать на помощь. Но и это не помогло: никто попросту не отозвался. Мало ли кто там кричит в сквере? Постоянно пьянь всякая налакается и вопит по ночам… В общем, пришлось Степанову висеть вниз головой до утра! Только вышедшие на работу дворники случайно обнаружили уже потерявшее сознание тело и доставили его в часть.