Исполнители хитов «Выше домов», «Планы на это лето» и «Навсегда» — о магии музыки и любимых песнях Группа «Сироткин» без преувеличения — один из самых узнаваемых инди-поп-проектов России, известный своей пронзительной и нежной музыкой, в которой светлая меланхолия сочетается с мечтательностью. Их называют «Новые добрые», и это обозначение им как нельзя подходит. В интервью для CHITA.RU музыканты рассказали, почему некоторые их композиции понимают совсем не так, как задумывалось, какой трек они бы оставили после себя и что из последнего произошло с ними в первый раз, а еще признались в своих суперслабостях. В состав коллектива входят Сергей Сироткин (вокал, гитара), Владислав Хайдуров (клавишные, бэк-вокал), Вадим Беликов-Филиппов (бас-гитара), Дмитрий Ерошин (ударные) и Максим Макарычев (гитара, бэк-вокал). — Ваши песни многие используют как саундтрек своей жизни. А есть ли у вас какая-то песня, которую вы используете как саундтрек своей? — Они всё время меняются, потому что в жизни много разных моментов, хочется подобрать саундтрек наиболее ярко, чтобы он подчеркивал то, что ты чувствуешь. Я недавно переслушивал альбом 90-х. Есть такой… был такой дядька — Скэтмэн. Он писал электронную музыку, использовал скэт — это импровизационный вокал в джазе. Он это делал, в том числе чтобы бороться с заиканием. И у него есть офигенные, очень жизнеутверждающие песни. Одна из них — Scatman's World, так и называется. Я ее слушал в самолете и максимально кайфовал. — Radiohead — Motion Picture Soundtrack. Но это в особенные моменты. — Если бы вам пришлось удалить весь каталог вашей музыки и оставить только одну песню как доказательство того, что вы вообще существовали, какая бы песня это была? Вот лет через тридцать. — Мне нравится трек «Облака». Я, честно говоря, когда езжу от дома до репетиции на метро, где-то час у меня это занимает по времени, могу эту песню поставить на репит. — Я бы оставил «В пламени ракет». — Я очень много монтировал наших видео под песню «Планы на это лето», и я уже не могу не ассоциировать нашу группу с этой песней. — У вас много фитов с такими, казалось бы, совсем не близкими по стилю исполнителями: Saluki, OG Buda, Soda Luv и так далее. А почему не получается сделать коллаб с кем-то более близким вам по вайбу? Например, с «Совой» или «Элли на маковом поле». Мне кажется, это было бы вообще идеально. — Из двух полярных вещей часто рождается что-то совсем неожиданное. Хочется и самих себя удивлять, и слушателей удивлять. С «Элли на маковом поле» мы, кстати, пробовали делать фит. Просто у нее было мало времени до релиза альбома, и мы что-то там быстро, на коленке сделали, и это не понравилось ни ей, ни нам. Мы решили отложить на будущее. Но я думаю, что всё возможно, и мы пробуем разное. — И на самом деле у нас есть такой фит с Marytale — «Эти цветы никогда не умрут». Близкая к нам артистка. — Вопрос, наверное, больше к Сереже. Расскажи о самой необычной вещи, которая тебя вдохновила на написание песни? Вот самое странное. — Есть такой момент. Эта песня еще не вышла, но скоро выйдет. Она, кстати, географически связана частично с Читой, с этим регионом, с этой частью России. И вдохновил меня на пару строчек, которые стали моими любимыми из этой песни, стендап Сережи Орлова. Там про реку и про то, что на двух берегах реки происходит. Я не хочу пока спойлерить. — Иметь суперслабость — это дар или проклятие? — Мне кажется, это дар. Потому что все стараются быть и показывать себя сильными, но никто не признаётся в том, что у них может быть какая-то уникальная суперслабость. Мне кажется, каждый человек ее имеет, но боится в этом признаться. Мне кажется, это классно — принимать это и получать от этого удовольствие. — А что вы считаете своей суперслабостью? — Я помню свою суперслабость всегда. Наверное, это придирчивость к очень маленьким штучкам, деталям. Знаешь, как в рилс, где переставляют на секундочку склейку, и человек потом такой довольный. Вот это моя суперслабость. Я понимаю, что вряд ли кто-нибудь когда-нибудь увидит, что я там что-то где-то подвинул, но то, что я это сделал, мне самому нравится. — Я всегда волнуюсь и переживаю. Мне это очень сильно мешает в жизни, но я думаю, что это как бы единственное, что позволяет мне писать музыку в том виде, в котором она есть. Поэтому я как бы и не рад… и рад этой суперслабости. — Слушай, моя суперслабость, когда я хочу есть. И хочется же обычно поесть клевой еды. А вот Владик всё время таскает меня в фобошную. И мне как-то этот фо-бо… Ну это не та еда, которую я хотел поесть! Но я всё время говорю: «Ну ладно, пойдем». — Что бы ты сказал своему гипотетическому будущему ребенку, когда у него впервые будет разбито сердце? — Наверное, обнял бы и сказал, что понимаю, что это очень тяжело, но оно пройдет. Думаю, что пройдет. Или, по крайней мере, если не пройдет, то постепенно станет легче. — Обычно это происходит в институтские годы. И вот у меня есть лучший друг с институтских времен, и я всё время его донимал: мол, мне эта девчонка нравится, мне та девчонка нравится, ля-ля-ля. И он всё время говорил: «Вадик, думай о сессии… думай о сессии». — Я читал одно из ваших старых интервью, и мне очень понравился один из вопросов. Вас как-то раз спрашивали, ссылаясь на вашу песню «Всё бывает в первый раз». Вы тогда не стали отвечать. А вот сейчас что у вас последнее произошло первый раз в жизни? — Мы с «Мособлгазом» судились в первый раз, чтобы подключить газ к даче. (Смеется.) — Перед выездом на выступление мы первый раз с моей старшей дочкой, которой 3 года, смотрели концерт Майкла Джексона в Бухаресте 1992 года. И она говорила: «Папа, а что это за тетя?» Я говорю: «Да не-не, это дядя». Она говорит: «Пап, ну хорош, это тетя». — Я пару дней назад купил своей дочери впервые не игрушку и не что-то развлекательное. Я купил ей футболку Nirvana, потому что теперь она фанат. Я был счастлив, это был удивительный момент. — Есть ли какая-то песня, которую, как вам кажется, публика понимает не совсем так, какой смысл вы в нее вкладывали изначально? — Надо подумать. Мне кажется, «К водопадам». Хотя ее не то чтобы не так понимают, просто люди очень часто любят буквально воспринимать текст и под это снимать какие-то видео, как они бегут к водопадам. Такое бывает. Ну а так, есть песни, у которых немного более грустный смысл, чем тот, что воспринимают люди. Они могут звучать больше как песни про любовь и какое-то единение, и там это тоже есть, но при этом есть и какое-то чувство утраты, что-то про расставание с дорогими и близкими людьми. Это не всегда считывается людьми. Поэтому иногда мы играем и поем какие-то песни и видим в зале людей с широченными улыбками на грустных песнях. Но вместе с тем на самом деле это приятно, что даже такие песни людей объединяют и заставляют чувствовать себя хорошо. — Можешь привести пример такой песни? — Когда вы начинали карьеру, вы были такими камерными, а сейчас у вас уже совсем другой масштаб. Есть ли у вас дискомфорт, скованность, что теперь вам как будто бы первостепеннее угодить уже вашей большой аудитории, а не делать то, что вы делали на старте? — Есть всегда баланс в голове. Больше всего хочется не подвести себя, не сделать что-то, что прежде всего не понравится самому себе. Во-вторых, не подвести тех людей, которые с нами давно, и при этом чем-то заинтересовать, удивить слушателей. Всегда куча всех этих мыслей в голове при написании музыки и при выступлениях. Но на самом деле правильнее всего все их откинуть и не думать об этом. Ведь если ты будешь думать о том, кому это понравится, а кому не понравится, кого ты обидишь и так далее, то на творчество в голове останется маленькая-маленькая прослойка и маленькое количество энергии, и так ничего не сработает. Надо освободиться от этого и стараться кайфовать. Во взрослом возрасте это делать всё сложнее. Надо искать в себе свежесть восприятия, энергию и вот эти суперслабости, о которых Дима говорил. — Если бы можно было оставить себе только одно воспоминание, чтобы писать музыку дальше, какое бы вы выбрали? — Не оставил бы ни одного. Сложно было бы писать песни об одном и том же снова и снова. Конструировал бы себе новое прошлое в голове! — Какая у вас привычка появилась после того, как вы стали музыкантами, которой раньше не было? — Мы начали обниматься перед концертом. Да, перед каждым концертом, даже если мы играем две песни или одну песню, неважно где, вообще всегда. Даже если кто-то из нас с температурой 40. — Еще ногти покороче стричь, чтобы удобнее было играть на гитаре. Причем всем. — Какая самая точная фраза о вашей музыке, по вашему мнению, была когда-либо сказана слушателями? — Ой, я одну запомнил очень хорошо. Это еще примерно с 2018 года. Кто-то написал: «Ой, мне сложно слушать эту музыку, она как будто на меня смотрит». И это как бы неуютно и некомфортно. Мне показалось, что это на самом деле очень классный комплимент. — Есть ли песня, которую вы уже не чувствуете спустя время, но продолжаете ее играть? И что тогда изменилось в вас, что вы перестали чувствовать эту песню? — У меня есть, но я не скажу какая. Или какие. Половина таких! — Знаешь, как это бывает: вот вроде бы играешь какую-то песню в моменте и она не вызывает тех эмоций, которые когда-то вызывала. Потом проходит время, и как-то на нее уже по-другому смотришь, думаешь: «О, прикольно! Я раньше этого не замечал». — Давайте сейчас перейдем к блицу — короткие вопросы, максимально быстро, не думая. Самый красивый звук? — Тот, который делает наш звукорежиссер Влад. — Когда бильярдные шары друг о друга стукаются. Мне очень нравится. — Мне нравится просыпаться весной от щебета птичек. Я такой: «Ой, ни фига себе, весна!» — Банальный ответ, но звук дождя. Очень красиво. — Что вы нового о себе поняли в этом году? — Я понял в этом году, что мне противопоказано покупать мебель. Я не умею выбирать мебель и делаю это очень долго! — Я понял, что люблю ходить в майках без рукавов. — Я понял, что копятся вещи, которые ломаются, и сейчас вот настает один момент, когда нужно чинить всё сразу. — Я стал меньше спать и получать от этого больше удовольствия, чем раньше. Такой какой-то сейчас период. — Как бы банально это ни было, может быть, эта мысль из рилсов ко мне пришла. Но я отец двух дочерей: старшей три года, младшей — полтора. Я понял, что детство так быстро проходит и мне нужно тоже раньше просыпаться, больше времени уделять дочерям, потому что этого скоро не станет — этого классного времени, когда дети еще на своей волне и открывают для себя мир. — Какая мелочь может сделать ваш день? — Слушай, я знаю! Я практически каждый день готовлю яичницу-глазунью. И знаешь, когда желток не растекается, я думаю: «Кайфово!» — Ранний подъем. Встал рано — всё круто. Встал не рано — всё ужасно. — Когда сделал хоть какое-то одно маленькое дело из своего списка, наверное, которое откладывал. Сделал, не обломался. — А еще знаешь, что клево? Когда ты к носку пару находишь и думаешь: «Блин, классно!» — Самый странный комплимент, который вы получали? — Короче, мне было лет четырнадцать. У меня были длинные волосы, хвост, и я стою в автобусе на выход. Сзади какая-то бабушка ко мне обращается: «Девушка, вы выходите?» Я говорю: «Я не девушка». А она говорит: «Нашла чем гордиться, дура!» — И финальный вопрос: кем бы вы стали, будь вы посмелее? — Я бы, наверное, был футболистом, потому что я когда-то не решился им стать. Пришлось музыкантом стать. — Я бы стал доктором, вероятнее всего. Я думал об этом. Если бы посмелее. И не только посмелее, но и поумнее. — Слушай, я боюсь высоты, но с детства хотел стать летчиком. Причем свою боязнь летать и быть летчиком я компенсировал тем, что увлекался авиамоделированием, ходил в кружки, читал про самолеты. В общем, знаю про самолеты много. — Я бы писал песни, больше пел и ездил бы на мотоцикле. — Мне кажется, самые смелые мы всегда в детстве, в таком наивном возрасте. Когда я был маленьким, я мечтал стать президентом. Вот. Но твист в том, что я жил в Узбекистане.