Слово «карантин» имеет довольно древнее происхождение, причем на большинстве языков мира обозначения этого понятия похожи (по-немецки – Quarantane, по-французски – quarantaine, по-итальянски – quarantena и т.д.). Термин имеет венецианское происхождение и буквально означает «40 дней» – quaranta giorni. В Средние века прибывавшие в Венецию корабли должны были бросать якорь за пределами гавани, чтобы не завезти в город чуму и иные «моры», и стоять в специально отведенной карантинной зоне не менее 40 дней. При этом название острова, возле которого находилась данная стоянка, – Лазаретто – тоже прочно вошло в историю мировой медицины. Там лечили, а также хоронили моряков, которые не пережили портовую самоизоляцию! По истечении 40 дней на борт судна поднималась специальная комиссия врачей, которая и выдавала разрешение на его заход в гавань. ВСЕ НАЧАЛОСЬ С МОГИЛЫ РЭБУЯ В России «карантин» как официальный термин появился при Петре I, когда в русский язык было интегрировано множество иностранных слов (многие из них прямо вводились в оборот высочайшими указами вместо «устаревших» отечественных аналогов). Поводом к тому стала очередная эпидемия, возникшая в 1720 году во Франции. 25 мая в Марсель прибыло из Сирии торговое судно «Сен-Антуан», на борту коего во время плавания умерли 6 человек (причиной посчитали пищевое отравление). Вскоре в порту стали загадочно умирать целые семьи рабочих, но только в июле прибывшие из Парижа врачи установили истинную причину происходящего – чума. Владелец прибывшего судна был арестован и приговорен к казни за нарушение санитарных правил, но незадолго до исполнения приговора тоже скончался (в марсельской тюрьме). Впрочем, несмотря на то, что время было упущено, настоящей пандемии тогда удалось избежать. Марсель – «город всеобщих излишеств, лихорадочной распущенности и ужасающего растления», как называл его один из писателей, – был полностью блокирован, вокруг зараженной местности даже возвели каменную стену высотой 2 метра, остатки которой сохранились по сей день как один из наглядных памятников карантинных мер XVIII века! Англия, Голландия, Пруссия прекратили торговлю с Францией, все корабли из Средиземного моря проходили 40-дневный карантин. В Швеции и вовсе сжигали все товары, привезенные из стран Средиземноморья. В сентябре 1720 года информация об эпидемии дошла и до Санкт-Петербурга. После этого был запрещен вход любых французских судов в российские порты, на сухопутной границе установили заставы с карантинными пунктами, где были должны «гореть огни, чтобы проезжих чрез те огни… о той моровой язве расспрашивать под смертною казнью». В итоге благодаря решительным мерам Петра I очередная чума в нашу страну не проникла. Борьба с эпидемиями впервые приобрела характер государственных мероприятий, которыми занимались Сенат и Медицинская коллегия. Но потом наши чиновники, как водится, «расслабились», к тому же в борьбе с распространением эпидемий возникли непредвиденные обстоятельства. В 1768 году императрица Екатерина II затеяла очередную войну с Османской империей. Ту самую, в которой впервые прославились русские военачальники Румянцев, Суворов, Панин, Долгоруков и другие, а Крымский полуостров перешел под покровительство России. Но вместе с блестящими победами война принесла и новую напасть. В 1770 году русские войска с двух направлений вторглись в Молдавию, где 17 июня произошло известное сражение у кургана Рябая Могила (по-турецки – Могила Рэбуя). Название места, можно сказать, стало пророческим, ибо именно после этого события в русской армии начались загадочные внезапные смерти, которые выкашивали целые подразделения быстрее османских пушек. Существует даже версия, что случившееся являлось «вражеской диверсией». Что, впрочем, выглядит нелепо, учитывая, что турки и крымские татары тоже не имели никаких средств защиты от мнимого «оружия»! В период военной кампании действовал целый транспортный коридор к месту боев, по нему из центральных регионов страны доставлялись подкрепление и боеприпасы, а обратным путем тащились вереницы раненых, обозы с военной добычей и трофеями – соблюдением санитарных норм при этом откровенно пренебрегали. К тому же отличить в такое время померших от мора или от «военных болезней» было проблематично и некогда… В общем, уже в июле 1770 года загадочные массовые смерти начались в Киеве, Чернигове и других украинских городах, а в августе эпидемия достигла Брянска. «Мор распространялся как пламя, гонимое ветром», – писал по этому поводу один из современников. В ноябре 1770 года в Московском генеральном госпитале (ныне Главный военный клинический госпиталь имени академика Н. Н. Бурденко) внезапно скончались вернувшийся с фронта офицер и лечивший его врач. За ними последовали еще 22 участника боевых действий, но тогда болезнь назвали обтекаемо – «моровой язвой», «заразительной горячкой». «Я ЧУДОМ СПАССЯ ОТ НЕБЛАГОДАРНЫХ ПАЦИЕНТОВ» Первый очаг заражения оказался локализован благодаря закрытости военного госпиталя. Но война продолжалась, и уже в марте 1771 года болезнь снова проникла в Москву. На Большом суконном дворе в Замоскворечье за одну неделю внезапно умерли 130 рабочих. Фабрику закрыли, а работников изолировали за городом. При этом власти, опасавшиеся паники в условиях военного времени, скрывали истинные масштабы угрозы, боялись вводить всеобщий карантин. В итоге летом эпидемия в столице приняла катастрофические масштабы, а смертность достигла тысячи человек в сутки. Трупы умерших тайно закапывались по ночам в братских могилах – в садах, огородах и даже подвалах домов. Нередко покойников и вовсе выбрасывали из окон домов прямо на улицу, где они валялись по несколько дней. «Невозможно описать ужасное состояние, в котором находилась Москва, – писал медик Иоганн Якоб Лерхе. – Каждый день на улицах можно было видеть больных и мертвых, которых вывозили. Многие трупы лежали на улицах: либо люди падали мертвыми, либо трупы выбрасывали из домов. У полиции не хватало ни людей, ни транспорта для вывоза больных и умерших, так что нередко трупы по 3-4 дня лежали в домах». При этом губернатор, обер-полицмейстер (начальник полиции) и другие чиновники попросту сбежали из города, спрятавшись в своих загородных «резиденциях» и имениях. Народ в те времена, как говорили при советской власти, был темный и больше верил в чудеса, нежели в карантин и медицину. Поэтому в Москве толпы народа стали собираться возле Варварских ворот Китай-города, на которых висела Боголюбская икона Божией Матери, и проводить там массовые молитвы и жертвоприношения. Московский архиепископ Амвросий, понимавший, что это лишь способствует распространению болезни, запретил молебны, а икону повелел снять и спрятать. Трудящиеся же восприняли это как «предательство» и даже «пришествие Сатаны», попа обвинили в «ограблении Богородицы», а заодно в расхищении пожертвований. 15 сентября несколько тысяч москвичей, вооруженных топорами, дубинами, камнями и кольями, с дикими криками ворвались в Чудов монастырь в Кремле и разграбили его, а на следующий день толпа штурмом взяла Донской монастырь, где скрывался Амвросий, и зверски растерзала его. Так начался знаменитый Чумной бунт. Досталось от повстанцев и медицине: были разгромлены карантинные дома и больницы, избиты немногочисленные доктора, в том числе эпидемиологи. «Я первый попал в руки бунтовщиков, стоявших у Даниловского монастыря. Они схватили меня, избили… Я чудом спасся от неблагодарных, искавших моей погибели», – вспоминал потом известный лекарь Данило Самойлович. Бунт был жестоко подавлен вое-начальником Петром Еропкиным: сотни взбесившихся жителей были попросту изрублены кавалеристами и расстреляны картечью из пушек. Потом для борьбы с эпидемией прибыл известный фаворит императрицы Григорий Орлов. Он быстро навел порядок. В частности, приказал создать специализированные изолированные инфекционные больницы, увеличить число больниц общей практики и поднять жалованье докторам. Граждан заманивали на карантин еще и материально: всем выписанным с него женатым людям выдавали по 10 рублей, холостым – по 5 руб. Эта мера стала более эффективным средством, чем самые строгие запреты! ЧУМНОЙ ЛАЗАРЕТ В КОНСЕРВАТОРИИ И ЗЛОВЕЩИЕ МОРТУСЫ Не миновал тех ужасных событий и Нижегородский край. Поначалу, получив известия о море в Москве, жители попрятались по домам, опустели рынки, а на дорогах, ведущих на запад, были выставлены санитарные кордоны. Но потом бдительность ослабла, а в августе 1771 года появились первые очаги заразы, причем сразу в нескольких местах города – в кремле, в Започаинье и в Крестовоздвиженском монастыре. Сначала человек жаловался на странное недомогание, потом у него начиналось помутнение рассудка, и в течение суток или двух он слегал. На второй день больной терял сознание, а на третий уже помирал. В итоге 300 нижегородцев отошли в мир иной, прежде чем в город приехали срочно вызванные казенные лекари из Москвы (местные вообще не знали, что делать). Лекари тотчас объявили – это вам не «злокачественная горячка», а самая настоящая чума. Правда, принятые меры оказались весьма своеобразными. Гражданам советовали курить в домах ароматические травы (дабы «отравить болезнь»), трижды в день мыться в холодной воде, обязательно носить исподнее белье, смоченное уксусом, и… как можно чаще плевать. Так вот и передвигались нижегородцы по улицам: воняющие уксусом, «обкуренные» и беспрерывно харкающие. Самих зараженных пытались лечить «народными средствами»: лепешками из муки, печеным луком, смесью творога, чеснока, сала, воска и постного масла. Врачи вместо защитных масок пользовались мешочками с камфорой и табачными листами. Последние заменяли перчатки: через них дотрагивались до больных и зараженных вещей. Считалось, что табак сам по себе обладает антисептическими свойствами! Под чумной лазарет отвели Архиерейский дом, построенный в 1762 году в садике на Осыпной улице. Ныне это здание Нижегородской консерватории (ул. Пискунова, д. 40). Причем умерших в этом лазарете не возили на кладбища, а по ночам закапывали тут же, в нынешнем парке имени Свердлова! Столь опасную и неприятную работу тогда поручали мортусам – так называли арестантов, которым грозили самые суровые меры наказания, вроде смертной казни или длительной каторги. Этим гражданам прямо говорили: вы знаете, что вас ждет, но если хотите еще пожить или заслужить пощаду, поработайте на «ритуальных услугах»! Мортусы также занимались сбором покойников на улицах и в домах. В результате в Нижнем можно было наблюдать поистине апокалипсическое зрелище. Стемнело – в тусклом свете факелов появляются ужасающие фигуры, одетые в вощаные платья с дырами для глаз и рта, несущие не менее страшные длинные палки с крюками. И с ними еще телега, на которой навалены покойники в самых разных позах. Найдя очередное тело, эти «призраки пандемии», ставшие настоящим символом эпохи, цепляли его и затаскивали на свое транспортное средство. После чего медленно шли дальше под присмотром пары стрельцов, державшихся чуть поодаль. ПОЯВЛЕНИЕ ПАРКА КУЛИБИНА И ПЕРВОЙ НИЖЕГОРОДСКОЙ АПТЕКИ Вскоре из Санкт-Петербурга пришел указ: всех чумных покойников отныне на церковных погостах и внутри поселения не хоронить, а вывозить непременно за городскую черту. В Нижнем Новгороде власти выделили две подходящие площадки – в поле недалеко от острога (ныне парк Кулибина) и рядом с Крестовоздвиженским монастырем. Именно туда следовали ужасающие телеги, управляемые мортусами. А после эпидемии первая из площадок стала постоянным местом для захоронений нижегородцев – более чем на 200 лет. Уже к концу 1771 года болезнь пошла на спад. В той же Москве благодаря принятым графом Орловым мерам число умерших сократилось с 17 с половиной тысяч в октябре до 805 в декабре. В Нижнем Новгороде массовой гибели жителей тоже удалось избежать – умерли около 4000 человек. Эта эпидемия способствовала улучшению санитарно-эпидемиологической обстановки в Москве и других городах. Власти начали уделять значительно больше внимания санитарным мерам и нормам. Они стали открывать новые бани, организовывать регулярные работы по починке дорог, расчистке площадей от старых построек и мусора, постоянно принимать меры по дезинфекции жилищ и борьбе с бродячими животными. Повсюду улучшилось состояние водопровода и канализации. Массовое распространение получили частные (вольные) аптеки. В 1781 году на улице Варварской немецкий фармацевт Георг Эвениус открыл первое такое заведение в Нижнем Новгороде. Дмитрий ДЕГТЕВ