«Теперь народ свободный, что хочет, то и делает» 17 октября 1905 г. Николай II принимал своего дядю – великого князя Николая Николаевича. На столе лежал подготовленный председателем Комитета министров Сергеем Витте проект манифеста о даровании народу свободы. Сломленный поражением в войне с Японией, бесконечными забастовками и погромами, царь пребывал в сомнениях: то ли подписать бумагу, то ли порвать и попытаться подавить «крамолу» силой, спасти самодержавие. Уже не в первый раз Николай предложил дяде лично взяться за подавление революции. Однако тот внезапно выхватил револьвер и заорал: «Или я сейчас же застрелюсь, или ты подпишешь!» В итоге государь все-таки подписал, как он изволил выразиться, «страшнейшее решение», а счастливый Витте тотчас схватил подписанную бумагу и побежал отправлять ее в печать. Чтобы быстрее опубликовать исторический документ, пока слабохарактерный царь не передумал! ЛЮДИ УСТРАИВАЛИ СБОРЫ НА ГРОБ НИКОЛАЮ ВТОРОМУ Проект манифеста сильно напоминал знаменитую гапоновскую петицию, только, в отличие от малообразованного попа, интеллигентный граф Витте снабдил ее всевозможным либеральным пафосом. «Цель поставлена обществом, значения ея велико и совершенно несокрушимо, ибо в этой цели есть правда, – говорилось в документе. – Правительство поэтому должно ее принять. Лозунг «свобода» должен стать лозунгом правительственной деятельности. Другого исхода для спасения государства нет». Появись подобная записка на столе государя в начале года, Витте вполне мог бы получить статус «бунтовщика» и «предателя». Война идет, а вы тут царя шантажировать вздумали?! Но теперь ситуация изменилась: война была позорно проиграна, а страна практически парализована. В самом огромном и разношерстном русском обществе опубликование манифеста вызвало неоднозначную реакцию. Одни приняли его за полную капитуляцию царя, другие – за сигнал к тому, что забастовки и стачки теперь закончатся, поезда снова поедут, а из водопровода потечет вода. Третьи посчитали манифест доказательством «доброты царя» и того, что он по-прежнему лучший друг народа, четвертые – «торжеством еврейства» и крамолы. Добились, мол, своего, гады! «Но в провинции почти везде картина была одна и та же. В Киеве, Кременчуге, Одессе и т.д. 18 октября происходили революционные демонстрации: люди с красными флагами праздновали свою победу, поносили власть, рвали царские портреты в городских зданиях, устраивали сборы «на гроб Николаю Второму», призывали народ к дальнейшей борьбе», – писал царский историк Сергей Ольденбург. Однако навстречу революционной волне, которая в тот момент, казалось, достигла своего пика и разбилась о внезапно возникший перед ней мол в виде царского манифеста, поднялась волна антиреволюционная. Так, в Нежине, где центром революции был Филологический институт, толпа крестьян из окрестных деревень собралась 21 октября у собора, направилась к институту и потребовала, чтобы студенты и евреи пошли за ней с портретом царя, встали на колени и поклялись более не бунтовать против государя. А в Томске после революционной демонстрации огромная толпа осадила демонстрантов в здании городского театра. Те открыли огонь, в итоге здание было подожжено и погибли около 200 человек. Антиреволюционные и антисемитские выступления и погромы прошли в Симферополе, Саратове, Казани, Ярославле, Одессе, Киеве, Кишиневе и других городах. «Кровь несчастных жертв, весь ужас стихийного разгула падают на голову тех безумцев, которые вызвали взрыв и так безумно оскорбили народную святыню» (царя. – Прим. авт.), – писала консервативная газета «Киевлянин» 19 октября. ОПЕРНЫЙ ТЕАТР ДОЛЖЕН БЫЛ СТАТЬ ПОСТОЯННО ДЕЙСТВУЮЩИМ «МАЙДАНОМ» В Нижегородской губернии сообщение о манифесте было впервые опубликовано 18 октября. «Мы, Николай Вторый, император и самодержец всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая и прочая и прочая, объявляем всем нашим верным подданным, что смуты и волнения в столицах и во многих местностях империи Нашей великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце Наше, – говорилось в тексте, напечатанном в «Нижегородской земской газете» и других изданиях. – Мы, для успешнейшаго выполнения общих преднамечаемых нами к умиротворению государственной жизни мер, признали необходимым объединить деятельность высшаго правительства. На обязанность правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли: даровать населению незыблемыя основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов…» После этого Нижний Новгород буквально закипел, как разогретый котел. На многих домах и крупных зданиях стали появляться разноцветные флаги, на площадях и в помещениях начались массовые митинги, на которых наиболее грамотные и «продвинутые» граждане разъясняли собравшимся суть манифеста и его последствия. Попутно из нижегородских тюрем были немедленно освобождены все заключенные, имевшие статус «политических», а городская дума провела экстренное заседание, на котором почтила память всех борцов за свободу. Попутно депутаты единогласно приняли ряд срочных решений. В частности, о принятии Народного дома, как постоянного места для митингов и собраний, на содержание городской казны, о выдворении из Нижнего всех казаков, о подчинении полиции городским властям и даже о закладке народного университета (на эту задачу было немедленно ассигновано 100 тыс. рублей). Причем протокол с выше-указанными решениями был лично зачитан городским головой (мэром) Александром Меморским собравшейся толпе на Благовещенской площади. Отметим, что Народный дом (ныне оперный театр), по замыслу думцев, отныне должен был стать главным политическим центром Нижнего Новгорода. Там хотели установить эстраду с местами для председателя и ораторов, а площадь перед зданием (где сейчас находится сквер 1905 года) намеревались превратить в эдакий постоянно действующий майдан. Это выглядело вполне логично: рядом острог – нижегородский аналог Бастилии, а не далее как в июле 1905 года на этом месте произошло побоище, в котором пострадало от черносотенцев множество нижегородцев. Празднества в городе растянулись на целую неделю, вплоть до 25-го числа, превратившись в массовые народные гулянья, песнопения и бесконечные демонстрации. «С глубокими чувствами читаешь манифест 17 октября, – писал один из нижегородских журналистов. – Наконец-то возвещены в нем те начала свободы, которых так долго, так тщетно ждали русские люди, за которыя многие сотни и тысячи сошли в могилу». «Вынес достаточно русский народ, вынесет все, что Господь ни пошлет! Вынесет все и широкую, ясную грудью проложит дорогу себе…» – звучали наскоро сочиненные кем-то из нижегородцев стихи. «ОМРАЧИЛИ ПОЗОРОМ СВЕТЛЫЙ ДЕНЬ» Впрочем, Нижегородской губернии тоже не удалось избежать беспорядков. 22 октября губернатор Константин Фредерикс вынужден был подписать воззвание к жителям. «После имевших место манифестаций, вызванных высочайшим манифестом от 17 октября, ко мне являлись разныя лица с заявлением, что их заставляют прекращать работу, – говорилось в документе. – По дошедшим до меня слухам в Нижнем Новгороде некоторыми недостойными людьми предложено по примеру Одессы, Киева и других городов устроить еврейский погром. Сим предупреждаю, что мною отдано распоряжение полиции и войскам действовать относительно погромщиков самым решительным образом. Всякия попытки к разграблению имущества и насилия над личностью будут тут же подавлены». Но подавить удалось не всё. Если в Нижнем Новгороде во время гуляний имели место лишь отдельные «скандалы» и драки, да и то в основном на пьяной почве, то в других городах всё прошло не столь мирно. К примеру, в Балахне местные монархисты устроили шествие по городу с иконами и хоругвями, плавно перешедшее в избиение местной интеллигенции и лиц, похожих на евреев. Оных просто выволакивали на улицу и заставляли прилюдно, стоя на коленях, целовать портрет царя, а в случае отказа нещадно лупили палками и плетками. В результате были ограблены и зверски избиты земский врач Захаров, бухгалтер земской управы Чикмарев, народный учитель Самохвалов и другие «крамольники». Не то чтобы эти граждане больше других ратовали за демократию, да и к евреям, судя по фамилиям, тоже не принадлежали. Что называется, просто оказались в ненужное время в ненужном месте и выглядели как интеллигенция (в пиджаках и очках). А именно таковая, по мнению некоторых, и была виновата во всех несчастьях, свалившихся на Россию. Массовые погромы и драки под монархическими лозунгами прошли также в Горбатове. 24 октября в тамошней уездной земской управе проходило молебствие по поводу дарования свободы. По окончании мероприятия 25-летний бухгалтер мещанин Н.П. Романов, на свою беду, решил обратиться к народу с пламенной речью, в которой попытался разъяснить землякам суть манифеста. Но в ответ послышались свист и матерщина, а затем стихийное собрание трудящихся перешло в столь же стихийное побоище. Самого Романова горбатовские черносотенцы забили до смерти, а пытавшихся защитить его – до полусмерти. В Арзамасе же поклонники царя публично оплевали и сожгли попавшие им в руки выпуски газет с текстом манифеста. При этом, как водится, было сожжено и несколько домов, разгромлены трактиры и кабаки. «Высочайший манифест, дарующий всему русскому народу свободу, радостно принят был всеми, кто понимает, что свобода лучше рабства, что Русь вступает на новую, светлую дорогу, – сообщалось по этому поводу в статье «Жертвы мрака». – Но нашлись почти всюду недостойные люди, которые, прикрываясь личиною любви к Государю, омрачили позором светлый день, день воскресения родины из мертвых». «РАНЬШЕ АНТИХРИСТ НАЧАЛЬСТВА БОЯЛСЯ…» Во многих уголках губернии весть о царском манифесте и вовсе встретили с откровенным равнодушием и непониманием. Все-таки по большей части тогдашние нижегородцы были безграмотными и попросту не осознавали, о чем вообще идет речь. «Население Вачи приняло весть о свободе более чем равнодушно, – констатировала «Нижегородская земская газета». – Дело в том, что мало кто понимал сущность манифеста, немногие видели в дарованной, или, вернее, добытой кровью, свободе зарю новой жизни. Празднование свободы здесь выразилось тем, что чуть ли не все перепились, а пожилое население прямо-таки враждебно отнеслось к манифесту. – Вот, явилась и свобода, – ораторствует в народе мужичок лет пятидесяти, – а после этой, значит, свободы появится и Антихрист… Он раньше хоть начальства опасался, а теперь, на свободе, и нагрянет на Землю. – Да, – прерывает его другой мужик, – ведь забастовки разныя, волнения, убийства – все это от него!» В Вершиловской волости Балахнинского уезда местные неграмотные жители тоже не стали вдаваться в подробности царского манифеста. Они поняли в нем одно лишь слово – «свобода». «Теперь народ свободный, что хочет, то и делает, и никто его унять не может, даже бить кого угодно можно, и отвечать не будешь», – такой клич бросила группа мужиков, после чего пошла по селу и набила морду всем, кому до того опасались или стеснялись бить, включая местного старосту. «Можно оброк не платить, а выкупные будут сложены», – решили другие крестьяне и прямо заявили местным чиновникам, что никакие недоимки в казну больше уплачивать не намерены. А на вопрос «Почему?» решительно ответили: «Царь сказал, что мы теперь свободны: хотим – платим, хотим – нет!» Добавим, что издание манифеста, конечно же, не привело к «умиротворению», как о том мечтал царь. Уже в ноябре по стране прокатилась новая серия забастовок, погромов и восстаний. 14-го числа легендарный отставной лейтенант флота Петр Шмидт послал в столицу телеграмму о том, что Черноморский флот «отказывает в повиновении правительству». Эстафету борьбы приняли крестьяне. В Черниговской, Саратовской и Тамбовской губерниях начались массовые поджоги, погромы барских усадеб и грабежи. Латышские крестьяне буквально за несколько дней разгромили сразу 573 имения. Ну а революционные партии – социал-демократы (большевики) и эсеры, – чувствуя явно обозначившуюся слабость режима, посчитали, что пора дать еще один, решительный бой… Дмитрий ДЕГТЕВ