Наш сегодняшний собеседник – кавалер Ордена Мужества Ислам Джамбуллаев. Специальная военная операция российских вооруженных сил на Украине длится почти 2 года. Информация, сколько российских военных за это время получили ранения, засекречена. Но куда важнее, как и чем своих героев Родина встречает в тылу, с какими проблемами им приходится сталкиваться при реабилитации. Это мы постарались выяснить в ходе беседы с кавалером Ордена Мужества старшим лейтенантом Исламом Джамбуллаевым, который после тяжелейшего ранения сейчас восстанавливается в Нижнем Новгороде. Ислам в 2019 году окончил Казанское танковое училище за два года с красным дипломом, став командиром танкового взвода и заключив с Минобороны пятилетний контракт. В СВО он принимал участие с первых дней. – В Мулино мы прибыли с разных регионов – с Владимирской области, с Санкт-Петербурга. Здесь собрали отдельный батальон и отправили в группу «Запад», которой в то время командовал генерал-полковник Александр Журавлев, – рассказывает офицер-танкист. – 24 февраля мы все вместе зашли «за ленточку», а уже с 26-го нас начали перекидывать на разные направления. Мы заходили на Харьков – это первое наше направление, работали так же на Изюмском направлении, где в то время шли наиболее тяжелые бои. Кроме того, наше подразделение выделяли и направляли в разные полки на усиление (изначально мы считались резервом командующего). – Какие задачи перед вами ставились? – Самые разные: от сопровождения колонн с топливом до штурмов укрепобъектов. Лично у меня была задача поддерживать подразделения ЧВК «Вагнер» в Луганской и Донецкой областях, мы захватывали деревушки возле Харькова. «Страх помогает выживать, но в какой-то момент улетучивается» – Абсолютно нет. Страшно становится после, когда все это перевариваешь. Обратил внимание: чем дольше там находишься, тем больше перестаешь бояться. Кстати, когда ты боишься инстинкт самосохранения зачастую помогает. Именно страх помогает собраться, держаться в тонусе, не спать по двое суток. Так было в самом начале, когда мы даже не понимали: где свои, где чужие? Зачастую отсутствовала координация, которая еще не была достаточно отработана. Замечу, уже первый бой дает понимание, что за люди с тобой рядом. Бывает, человек «понтуется»: я, мол, то, да се! А когда доходит до реальной переделки, просто теряется в бою как малолетний пацан. А тот человек, от которого ты ничего не ожидаешь, неожиданно проявляет чудеса храбрости! И я очень рад, что оказался именно в этом подразделении, с этими людьми. Замечу, хорошая шутка всегда разряжает атмосферу! Мы понимали, что можем «прикалываться» друг над другом, но должны доверять друг другу в бою как себе самому. Там на передовой – у всех очень дружеское отношение. По-другому быть не может. Так же и мы: все друг друга уважали, невзирая на возраст, звания. Сейчас часто спрашивают: стоило туда ехать или нет, зная, что после с тобой случится? Я, наверное, отвечу, что стоило пройти все это. Это обязанность каждого мужчины защищать то, что тебе дорого. И, конечно, было желание проверить себя как квалифицированного офицера. – Какие бои больше всего запомнились? – Пару раз у нас возникала танковая дуэль с ВСУ-шниками. Два танка на расстоянии 2 500 метров стояли и вели прицельную перестрелку. При этом удача была на нашей стороне: неприятельский танк был подбит. Как-то мы ВСУшную батарею захватывали и их новый модернизированный танк Т-64. В марте мы отправились на Южное направление. Задача была взять деревушку Каменка. Причем нам сначала говорили, что там – наши. Но мы начинаем туда выдвигаться, а по нам неожиданно начинают стрелять! Выяснилось: там ВСУ. Мы подавили их огневые точки, заехали на их позиции. Только после выяснилось: в нескольких десятках метров действительно стояли наши. Там была полоска леса метров 15 шириной, а между ними поля. То есть, или они зашли не на ту полосу, или нам неправильно выдали их координаты: координация действий была не на высоте! Приходилось самим принимать командные решения. При этом мы из всего батальона – 140 человек, потеряли всего пятерых! Хотя мы и в болоте в танке тонули, и горели вместе с экипажем, и из гранатомета нас подбивали. За время боевых действии успели поменять три–четыре машины. У нас был позывной «Веселая рука», наверное, не случайно дали. А мои сослуживцы до сих пор воюют, некоторые уже по четвертому разу туда приезжают. Ну, а самой большой ошибкой, что я заметил и считаю была в соседних подразделениях, где много убитых и раненых: там не было надлежащей дисциплины, отчего случалось и пьянство и недостойное поведение. А кругом оружие, боеприпасы. Во многом из-за этого люди и гибли. Практика показывает: многие погибают из-за своих же ошибок, отсутствия боевого опыта. И мне также пришлось, что называется «учиться на крови». Например там, я впервые узнал, что такое белый фосфор – это химическое оружие, которое входит во взаимодействие с кислородом и горит с высочайшей температурой. Когда оно попадает на танк, даже находясь внутри, становится очень горячо. Ощущение, как будто заживо жаришься в жестяной банке. Вообще это запрещенное ООН оружие, но ВСУ его все равно применяет. – Были среди ваших сослуживцев те, кто отказывался участвовать в СВО? – Мне про таких неизвестно. Ни в нашей части, ни среди сокурсников. – За что удостоились награды? – Мы были на харьковском направлении. Там была закрытая военная часть с бункером, которую мы захватили. Было уничтожено много боевой техники, живой силы противника. При этом обошлись без потерь с нашей стороны! За это сначала меня представили к медали «За отвагу», но документы долго ходили наверху, а тем временем мне решили дать более высокую награду Орден мужества. В результате мне вручили только его. Кстати, у нас в батальоне почти две третьих личного состава представлены к госнаградам. Этот опыт войдет в учебники – Вы прошли обучение в Казанском танковом училище – это передовая школа. Боевой опыт, полученный в ходе СВО, будет учтен в каких-то методических пособиях? – Те ребята, которые уже не участвуют в спецоперации сейчас ездят по частям, либо преподают, как советники. Помню, по тем методичкам, что были сделаны после Сирии, мы учились, многое узнали. Я очень благодарен нашим педагогам, которые к нам приезжали, собирали информацию о новых тактиках ведения боя, а потом делились с нами своими выводами. Такая работа – постоянна. Хотя, как известно, новое – это хорошо забытое старое. И те слова, что Устав на самом деле написан кровью – я только там понял: это чистейшая правда. – А вы готовы делиться своим боевым опытом? – Конечно. Я уже сейчас рассказываю своим ребятам какие-то вещи: меня уже во время боев научили пользоваться квадрокоптером. Выяснилось, это очень полезная в вопросе применения танков штука: разведка с коптера – очень эффективна. За пять километров видно: что впереди, куда нужно двигаться. Без них – мы просто «слепые». Уже сейчас танки делают с учетом этого. Хотя я считаю, что нет плохих танков, есть плохие экипажи. Мы вот себя хорошо проявляли в Т-72. Говорят, там мало места, но мы умудрялись даже спать в этой машине. Единственное – спать в танке зимними ночами очень холодно. Подогрев есть, но ведь нельзя же с заведенным двигателем спать! Нас стразу засекут. Его приходилось глушить, поэтому внутри вскоре становилось как в морозильнике. – При каких обстоятельствах вас ранило? – Ранение случилось буквально… за сутки до отпуска. Пришлось еще раз выехать на боевую задачу. И я поехал. Нас из-под Изюма бросили на усиление, на Харьковское направление. Там был прорыв ВСУ, они захватили те деревни, которые как раз раньше уже брали. Поэтому знали там все «от и до». И мы встали на боевое дежурство уже где-то у российской границе. Когда нам сообщали, где случился прорыв, мы направлялись туда группой по три-четыре танка: постреляем, «почистим» местность – и откатываем назад, поближе к границе. И вот 23 мая наша артиллерия вела артподготовку, и потом мы услышали, что уже ВСУ стреляет по нам «градом» и польским минометом калибром 120 миллиметров. Мы нашу технику замаскировали в лесочке, но сами при этом не убереглись. Я только помню, что был какой-то хлопок, и очнулся я в реке, меня отбросило взрывом метров на 10! Тело – словно парализовало. Я не мог поднять головы, шевелить ногами. Я был полностью обездвижен: вода заливалась прямо в рот, а я ничего не мог сделать. Заметил, что рядом лежит товарищ. Я его окликнул: «Леха, вытащи меня отсюда». Он вроде откликнулся, и тут я окончательно потерял сознание. Все это было в мае. Очнулся я уже только в июне в Москве, в госпитале им. Бурденко. Мне рассказали: был в коме, перенес несколько клинических смертей. Рука вообще не двигалась, ног не чувствовал, одно легкое докторам пришлось удалить. Память потом долго восстанавливалась – я неделю не узнавал родного брата, который приходил меня навещать… В этом же госпитале лежал и мой спаситель Леха с пробитой осколками мины ногой. – Сослуживцы сейчас вас навещают? – Конечно, хотя у них работы навалом: они готовят на полигоне в Мулино новобранцев и распределяют по частям. А их нескончаемый поток! – А есть контакт с ребятами, которые воюют на передовой? – Безусловно. Даже с ребятами, с которыми мы выпускались из училища. С нашего курса выпустился 101 лейтенант, из них сейчас остались живы только 72 человека. Созваниваемся, хотя обычно ничего особенного по телефону не спрашиваем: жив-здоров, брат? И все. С доступностью среды пока есть проблемы – К сожалению, вам сейчас приходится осваивать жизнь человека с ограниченными возможностями. Насколько это удается и все ли возможности для этого есть по вашим ощущениям? – Я пока в основном перемещаюсь по реабилитационным центрам. Передвигаюсь только на инвалидной коляске. Пока могу отметить: по любым пространствам города передвигаться на коляске без сопровождающего очень сложно. Несмотря на все разговоры о доступной среде. Помню, было видео, на котором показали, как, кажется, в Казахстане чиновников заставили садиться на инвалидные коляски и прокатиться по улицам города. Мне кажется, есть смысл и с нашими чиновниками тоже самое проделать… – Вы – действующий военнослужащий. Осталось ли у вас жилье, например, в Мулинском гарнизоне? – У меня было там ведомственное жилье, но решил его сдать. Потому что оно совершенно не приспособлено под мое нынешнее состояние – это четвертый этаж, где нет лифтов, только лестницы. Там на коляске даже на первый этаж невозможно подняться, не то что на четвертый. Ни пандусов, ничего. И конструкция подъезда неудобная. Поэтому жить я там после ранения не мог, но при этом вынужден был оплачивать коммунальные услуги. Прохожу восстановление в реабилитационном центре и в гарнизонную квартиру возвращаться не планирую. Где буду жить, пока не знаю. – А чем планируете заняться? – Если продолжат реабилитацию, побуду еще здесь. Может даже сниму квартиру рядом со спортзалом. А как завершат – поеду на родину, в Дагестан, к брату. Я запросил там должности у военного комиссара. Сейчас прошение рассматривают. Верховный главнокомандующий издал указ: люди, получившие инвалидность, могут продолжать работать в структурах Минобороны, пусть даже и с бумагами. А на гражданской работе я себя не вижу. А так и с призывниками смогу работать, рассказывать о боевом опыте. Я считаю, что если Всевышний меня в той ситуации в живых оставил, значит, я для чего-то нужен, стало быть у меня есть миссия, которую я должен исполнить. – Довольны работой наших социальных служб, системы реабилитации? – Знаете, каждый человек, с кем мне приходилось взаимодействовать, мне кажется, делает свой максимум. Видно, что им не безразлично, что происходит. Включаются в проблематику, помогают. Нижегородская область стала мне второй родиной. Здесь меня приютили, мне помогают. И видно, что это искренне, от души. – А что пожелаете ребятам, которые сегодня держат удар на передовой? – Самое главное, беречь друг друга. И не забывать главного, ради чего все это делается: выполнить боевую задачу и вернуться домой, к своим близким и любимым!