Если же смотреть шире, то вся критическая полемика, развернувшаяся вокруг оригинальной трактовки «Лебединого озера» Александра Сергеева, невольно обнажила главную проблематику, которая выходит далеко за пределы одной театральной постановки. Проблематику вкуса, смысла и ответственности. Но прежде всего стоит закрепить главный вывод: спектакль Сергеева – это не просто эклектичная, неоднозначная постановка. Это попытка усесться на двух, а возможно, и на трех стульях одновременно. Это неудачная мимикрия под новизну, завернутая в обертку цитат, аллюзий, театрализованного «концепта» – и не выдерживающая элементарной логики восприятия, целостности, художественного намерения. Именно это – попытка смешать несовместимое – и есть центральная черта данной работы. С точки зрения формальной, Сергеев как будто желает высказаться: он берет мощнейший культурный код – Чайковского, Петипа, Иванова, он поднимается на плечи великанов – и начинает лепить нечто свое, притом все более уподобляясь маркетологу, а не художнику. Спектакль превращается в аляповатый коллаж: здесь и претензия на психологизм, и стремление к иронии, и заигрывание с классикой, и неожиданные текстовые интервенции, и якобы новая партитура – всё разом. Но это «всё» работает против целого. Вместо эффекта диалога с традицией возникает эффект нескончаемого шума. Несовместимое перемешано с несовместимым. Так рождается не синтез, а хаос. И главное – ложь: перед нами не поиски, не метафора, а просто рыночный продукт под маркой «актуальности». Как блестяще было подмечено критиками, суть новой трактовки Зигфрида – не в драматургической новизне, а в отказе от ясной художественной позиции. Герой превращается в «деконструированного потребителя» – его образ становится метафорой зрителя, который уже не ждет смысла, а жаждет новизны, громкости, перформативности. В свою очередь, известный критик Кузнецова указывает на грубую подмену понятий: Сергеев якобы обращается к классике, но одновременно режет по живому, отказываясь от ее основ – балетной формы, сюжетной логики, символической вертикали. Вместо этого он выстраивает мозаичный нарратив – и называет это интерпретацией. Но интерпретация предполагает диалог с оригиналом, а не его уничтожение. Сергеев не продолжает традицию – он крушит ее, чтобы строить постмодернистскую декорацию, в которой смысл может быть любым. И это та самая ложь, которая упаковывается в шоу и продается публике. ТЕАТРАЛЬНЫЙ СПЕКТАКЛЬ ИЛИ РЕКЛАМНЫЙ РОЛИК НА YOUTUBE? Но зачем вообще брать «Лебединое озеро», если у балетмейстера есть еще цели вместо дешевого «выпендрежа»? Вопрос пока без ответа. Даже Татьяна Кузнецова, пытаясь в какой-то мере оправдать постановку, дает в «Коммерсанте» больше оснований для критики, чем для поддержки. Другие неравнодушные и независимые издания прямо называют спектакль «пестрым шоу, в котором исчезает драматическая целостность», и говорят об «утрате образной вертикали». Это точное определение случившегося. Ключевой тезис критики – не отказ от новизны, не слепое цепляние за «академизм», а требование честности. Спектакль должен быть или осознанным креативом, или настоящей модернизацией классики. Он не может быть и тем и другим сразу. Но именно это пытается сделать Сергеев – и в итоге проваливается, превращая все действо в эстетику бессмысленного разнообразия. Как точно сказано, «попытка угодить всем» оказывается попыткой не сказать ничего. Это и есть суть «коллажности» спектакля. Многое заявляется буквально, но не проговаривается. На многое намекается, но это не раскрывается. Внутренняя логика спектакля отсутствует, а внешняя – подчинена конъюнктуре. Зритель должен быть «удивлен», а не «вовлечен». Однако это уже не театр, а формат YouTube-ролика: шумно, разносторонне, ярко – и без остатка. Формула, которая действительно естественна, имеет исторический смысл и доказательства: «Деньги, заработок и шоу – родственники; деньги, заработок и искусство – враги», – становится политическим, культурным и философским кредо всей критики. Современные театральные практики слишком часто мимикрируют под рефлексию, а на деле оказываются банальным бизнесом. И если так происходит в государственных театрах, с участием культурных ведомств, при молчаливом согласии экспертного сообщества, то это уже не просто ошибка художника. Это симптом общего культурного упадка. Нижегородский театр оперы и балета становится не просто сторонним участником, а соучастником процесса девальвации искусства. И это требует осмысления, а не формальных оправданий. Остается резюмировать, что постановка Сергеева – это спектакль, в котором перепутано всё: и мера, и ирония, и пафос, и пародия. Это спектакль, в котором не слышно Чайковского, – не потому, что музыка плохая, а потому, что вокруг нее построена пустая, бессмысленная шумиха. Это спектакль, где Зигфрид теряет свое лицо, а зритель – свою возможность сопереживать. Это спектакль, в котором несовместимое перемешано с несовместимым. Поэтому еще одна премьера худрука Трифонова увенчалась фиаско. Между тем текущий театральный сезон подходит к завершению. И получается, что ничего, кроме глумления над театральной классикой, нижегородский оперный так и не предложил. Зато считается, что при худруке Трифонове театр приобретает «свое лицо». Правда, совсем не симпатичное, можно даже сказать – рожу! И у всех на устах лишь один вопрос: доколе это глумление будет продолжаться?