О чем писала нижегородская пресса в ноябре 1941 года «На рубежах Московской обороны вот клятва сына, дочери, отца: Бороться до последнего патрона, бороться до последнего бойца. Нет! Не ходить орде фашистов подлых по солнечным московским площадям. Здесь каждый дом зовет на славный подвиг, защитой каждый камень будет нам. Москву, мою столицу, это сердце – мое и милой родины моей, Стеной сердец своих красноармейцы от пьяных защищают палачей. Любимый город превратился в лагерь, кипучий, неприступный, боевой. Я знаю, что фашистские бродяги переломают ноги под Москвой». (Газета «Горьковская коммуна», 5 ноября 1941 г.) РЕСТОРАНЫ И КАФЕ ЗАКРЫВАЮТСЯ, А СТОЛОВЫЕ МОГУТ РАБОТАТЬ Ноябрь 80-летней давности в наших краях проходил в тревожной обстановке. Линия фронта находилась всего в 300 километрах от Горьковской области. Газеты регулярно сообщали о вражеских налетах на Москву, а также об ответных авиаударах советских бомбардировщиков по Данцигу, Кёнигсбергу. Но при этом в них ни слова не говорилось о первых бомбежках самого Горького, начавшихся в ночь на 4 ноября и продолжавшихся до 13-го числа. Это при том, что данная тема, понятное дело, являлась в городе самой обсуждаемой, как сейчас говорят, «топовой». Покупая свежую прессу, граждане надеялись прочитать официальные сообщения о жертвах и разрушениях (информация о них в основном распространялась в виде слухов, зачастую намного преувеличенных), а также о мерах по усилению противовоздушной обороны. Однако власти, видимо, решили лишний раз не будоражить общественность и делать вид, что ничего особенного не произошло. Ну, подумаешь, разрушили пару предприятий (завод им. Ленина, «Двигатель революции») и повредили еще несколько (ГАЗ, «Красное Сормово»), работа все равно идет по плану и жизнь продолжается! Вместо сообщений о налетах 6 ноября в «Горьковской коммуне» было напечатано решение исполкома Горьковского горсовета «Об обязанностях граждан, руководителей предприятий, учреждений, учебных заведений и управляющих домами г. Горького по противовоздушной обороне». Документ по большей части регламентировал, как должно осуществляться движение транспорта по городу, как должны работать коммунальные, торговые предприятия, фабрики и заводы, медицинские, культурные и образовательные учреждения, наконец, как следует вести себя самим жителям после объявления «Воздушной тревоги». Отчасти все эти правила чем-то напоминали нынешние меры по борьбе с пандемией! Банки, сберкассы, музеи, магазины, рынки, парки, театры, выставки, учебные заведения сразу после сигнала обязаны были прекратить работу, а всем оказавшимся в них гражданам следовало идти в ближайшие бомбоубежища. А вот заводы и фабрики должны были продолжать работу даже после гудков сирены, вплоть до «прямой угрозы воздушного нападения на объект». Иными словами, к примеру, рабочие машзавода № 92 должны были во время налета как ни в чем ни бывало трудиться, пока не станет ясно, что немцы будут бомбить именно машзавод! Об этом могли свидетельствовать, скажем, взрывы бомб поблизости от предприятия, сброс над ним осветительных ракет с самолетов или же падение бомб на один из цехов. Решение об эвакуации в убежища принимал лично директор завода. Это же касалось и предприятий питания. Рестораны, общественные столовые, кафе и буфеты во время налетов обязаны были закрыться, а вот столовые фабрик и заводов могли спокойно продолжать работу. Вводимые ограничения совершенно не касались железнодорожного транспорта, в то время как автобусы и трамваи обязаны были после объявления тревоги остановиться и высадить всех пассажиров. Что касается автомобилей, то они должны были съехать с главных улиц в переулки с малым движением, выключить фары и припарковаться у тротуаров. Но при этом категорически запрещалась остановка рядом с заводами, складами, больницами, казармами и на узких улицах. Любой водитель, будь то казанного или личного автотранспорта, был обязан в любой момент предоставить транспортное средство для нужд ПВО (например, для перевозки трупов или раненых, снарядов к зениткам, песка для тушения пожаров). Отдельный пункт решения касался работы бань. «Бани по сигналу воздушной тревоги прекращают дальнейший прием посетителей, – говорилось в документе. – Обслуживающий персонал бани остается на своих местах и, по указанию администрации, подготавливает бани к работам по санитарной обработке граждан, пораженных отравляющими веществами». Лечебные учреждения во время бомбежек должны были продолжать работу, но принимать только людей, нуждающихся в неотложной помощи. Аптеки, как и в нынешние времена, тоже не подвергались никаким ограничениям, так как в них в любой момент могли обратиться за медикаментами пострадавшие от взрывов и пожаров. Находившимся в домах жителям следовало немедленно погасить огонь в печах, выключить все нагревательные приборы (керосинки, примусы) и освещение. Категорически запрещалось зажигание спичек, использование зажигалок и курение на улицах и площадях города. Считалось, что в условиях полного затемнения даже зажженная папироса может привлечь внимание вражеских летчиков! «…А ТЕПЕРЬ НАМ КУРИТЬ НА УЛИЦЕ ЗАПРЕЩАЮТ» В период воздушного нападения всякое движение по городу пешеходов и автогужевого транспорта разрешалось только по специальным пропускам, выданным штабом местной противовоздушной обороны (МПВО), входившим в структуру НКВД. Впрочем, и здесь, как обычно, имелись многочисленные исключения. Свободно разгуливать и разъезжать по улицам и дворам могли офицеры Красной армии и военно-морского флота, сотрудники НКВД, работники обкома и райкомов партии, депутаты и прочие ответственнее лица. Пойманные патрулями другие граждане так же могли сказать, что идут в больницу за неотложной помощью или в аптеку за лекарствами. За нарушение правил «противовоздушного локдауна» виновным грозил штраф в 100 рублей или принудительные работы до 30 суток, а в случае повторного нарушения наступала уже зловещая «ответственность по законам военного времени» (без конкретизации наказания). Любопытно, что этот документ был принят еще 21 октября, но опубликовать его решили именно после первых авиаударов Люфтваффе по городу, а не до них, что было бы логично. Причем он вызвал весьма неоднозначную реакцию у жителей. По сведениям органов НКВД, которые занимались отслеживанием общественного мнения через многочисленных информаторов, часть горьковчан высказывала недовольство откровенно слабой ПВО, а указанное решение восприняла как попытку переложить защиту города от налетов на самих жителей. «Раньше много говорилось о том, что наши города надежно защищены от самолетов врага, артиллеристы и летчики всех сбивают, не допускают к целям (Москве, Ленинграду и т.д.), а теперь немцы летают над нами, как хотят, город оказался незащищенным, от народа требуют соблюдать порядок и дисциплину», – возмущался в трамвае один из рабочих уже упомянутого завода № 92. «Довоевались до ручки, немца к Москве пропустили, а теперь чуть ли не старики должны пожары тушить», — сетовала на Сенном базаре некая домохозяйка. «Судя по всему, расположение всех наших основных заводов Гитлеру хорошо известно, раз с такой точностью бомбят. Значит, всю секретность просрали, а теперь нам курить на улице запрещают по ночам, чтоб по зажженной папиросе они город не нашли», — смеялся в кругу товарищей один из рабочих завода «Красное Сормово». Кстати, насчет последнего горьковчанин был в общем-то прав. Куда больше, чем папиросы и даже свет в окнах квартир, расположение крупных предприятий выдавали отблески из печей литейных цехов и котельных, которые с большой высоты были отчетливо различимы через трубы, а также вылетавшие через них искры. МОСКОВСКИЕ «ПОНТЫ» И «ДЕЗОРГАНИЗАТОРЫ ТЫЛА» В тот же день было опубликовано еще одно постановление, на сей раз Горьковского комитета обороны во главе с Михаилом Родионовым. Оно касалось борьбы с нарушителями общественного порядка, в особенности незаконно проживающими (без прописки) гражданами, спекулянтами и нарушителями правил дорожного движения. Дело в том, что осенью 1941 года в Горький эвакуировались многие заводы и учреждения из Москвы и других городов, а вместе с тем и обычные беженцы. Среди последних было много разного рода начальников, партработников и просто блатных, сумевших получить соответствующие бумаги и разрешения. Нередко влиятельные чиновники или высокопоставленные военные, сами остававшиеся в Москве, на всякий случай отправляли в тыл своих детей, жен, родственников, любовниц и т.д. А Горький рассматривался как наиболее подходящее место, чтобы «отсидеться»: большой город, проще найти комфортабельное жилье, достать продукты и одежду. При этом уровень жизни в столице и в те годы был намного выше, чем в провинции, многие беженцы имели личные автомобили и мотоциклы. Из-за этого движение в нашем городе выросло в разы, даже появились пробки! «Посмотришь теперь на Горький, он совсем другой, чем был раньше, – писал в дневнике профессор пединститута Николай Добротвор. – Сильно выросло население. Как в Москве. Такое скопление людей. Автомобилей тьма. Едешь по Окскому мосту – едут сплошной вереницей». «Движение на улицах выросло в сотни раз. Непрерывные потоки автомобилей, автобусов, мотоциклов», — констатировал он чуть позднее. Многие москвичи прибыли в город вовсе не для того, чтобы помогать горьковчанам ковать победу над врагом. Нередко они были хорошо обеспечены или по блату устраивались на непыльную работу, а потом ходили по ресторанам, кино и праздно гоняли по улицам на машинах. Из-за столичных «понтов» в Горьком выросла не только интенсивность движения, но и скорость (в Москве к неспешной езде не привыкли), в разы увеличилось количество аварий. Наплыв беженцев косвенно поспособствовал и резкому росту спекуляции. Всевозможные «мажоры» и родственники столичной элиты не привыкли давиться в очередях, предпочитая покупать все необходимое втридорога, зато свободно. А спрос, как известно, рождает предложение. Именно поэтому Родионов уделил отдельное внимание в постановлении именно нарушителям ПДД и спекулянтам. «Обязать коменданта города и автоинспекцию отбирать права и отдавать под суд шоферов, нарушающих правила уличного движения и маскировки… В связи с тем, что имеются факты спекуляции продовольственными и промышленными товарами, обязать органы милиции арестовывать спекулянтов на месте, предавая их суду как дезорганизаторов тыла и предателей родины. Обязать органы прокуратуры и суды рассматривать дела о нарушении общественного порядка не позднее, как через 24 часа», – говорилось в документе. А уже вскоре «Горьковская коммуна» опубликовала сообщение о первом громком судебном процессе над расхитителями и спекулянтами. Преступная группа состояла из 13 человек: работников хлебозавода № 1, хлебопекарни № 23, магазинов № 32 и 34 Нагорного пищеторга и возчиков различных организаций. По версии следствия, саму схему разработал экспедитор Нестеров, который привлек к ее реализации бракера Шевелева, кладовщика Подковырякина и контролера Коряшкина. Сперва эти деятели подменили штатную этажерку для перевозки батонов на более тяжелую, что позволило им отгружать меньше продукции, а «лишнюю» забирать себе. Кроме того, они обвешивали возчиков, подделывали накладные, а зачастую и просто воровали хлеб со склада. Затем через знакомых похищенный товар продавался в обход кассы. В общей сложности следователям удалось доказать хищение 4 тонн хлеба. 12 ноября судебная коллегия Горьковского областного суда приговорила Нестерова и Коряшкина к расстрелу, Подковырякина и Шевелева – к 10 годам лишения свободы, остальных – к разным срокам заключения от двух до пяти лет. Дмитрий ДЕГТЕВ Интересный факт Из художественных фильмов нередко складывается впечатление, что с самого начала войны оконные стекла стали обклеивать полосками бумаги (крест-накрест), чтобы они не разбивались от взрывной волны. В действительности эта идея появилась только в ноябре 1941 года на основе полученного опыта. При взрыве фугасной бомбы окна разлетались в радиусе около 500 метров, при этом осколки нередко наносили тяжелые ранения жильцам домов и рабочим предприятий. Тогда-то и было решено заклеивать стекла полосками ткани (не бумаги!) шириной в 5 см. В большинстве случаев во время близких разрывов такие окна лишь трескались, но не разлетались вдребезги.