О чем писала нижегородская пресса в марте 1904 года «Это большое промышленное село отличается чрезвычайно сильною смертностью детей в раннем возрасте. Наиболее существенныя причины тому – местный обычай отдавать новорожденных на воспитание в чужия руки (почти исключительно в соседния селения). Население даже не помнит того времени, когда матери сами кормили детей грудью. Матери, кормящие своих детей грудью, встречаются в Б. Мурашкине как исключение. Точно так же редкия женщины в зажиточных домах оставляют новорожденных при себе, нанимая для ухода за ними нянек, несколько лет тому назад не было и таких исключений». ТРЕТЬ МУРАШЕЙ ВЫРАСТАЛИ УРОДАМИ Так описывали журналисты совершенно дикие традиции, существовавшие в селе Большое Мурашкино Княгининского уезда в начале ХХ века. Происходило это примерно так. Через несколько дней после рождения ребенка его наскоро крестили, а затем везли в одну из соседних деревень, где пристраивали на дальнейшее взращивание совершенно чужим женщинам. Существовали специальные понедельные тарифы. За детей из бедных семей родители обычно платили 50 копеек, более состоятельные отдавали 2 рубля в неделю. Кроме того, временных матерей поощряли разного рода подарками и подношениями. После того как младенец был пристроен, матери навещали его не чаще чем раз в неделю, а иногда и реже. Все это приводило к тому, что детишки практически не получали грудного молока: их с первых же дней поили коровьим или козьим, потом прикармливали кашей и баранками. Понятно, что такое питание было крайне вредным и приемыши буквально мерли как мухи. При этом матери зачастую даже не приезжали на похороны: о смерти своего чада узнавали лишь спустя несколько дней. «Остаются в живых и переходят к старшему возрасту только те, которыя в силу наследственности отличаются особенной крепостью, – писала «Нижегородская земская газета» в марте 1904 года. – Однако искусственное кормление и недостаточный уход должны оставлять дурные следы на здоровье даже самых крепких от природы детей: такия дети переходят в старший возраст с признаками худосочия, рахита, с плохим развитием костей и мышц, с наклонностью к золотухе в детстве и к чахотке (туберкулезу) в более зрелом возрасте. От слабых в физическом отношении людей будут рождаться и дети также слабые. Таким образом, лишение грудных детей молока матери может в конце концов привести к вырождению населения». Обратно в семью мурашкинских детей (тех, кто выжил) обычно забирали в возрасте двух-трех лет. Только после этого они начинали получать более-менее здоровое питание. В результате около трети всех подростков в Большом Мурашкине страдали от рахита. Так, известный нижегородский доктор Баженов однажды осмотрел 146 детей, обучающихся в пяти трехклассных и церковно-приходских школах, и сразу у 50 из них было выявлено неправильное развитие костей, уродство. К слову, в других селах и деревнях такие патологии стабильно наблюдались у 16% подростков, что наглядно показывает, какими «здоровыми» раньше были люди, жившие на свежем воздухе и питавшиеся исключительно натуральной пищей! Средняя продолжительность жизни в России начала ХХ века составляла около 30 лет. Но среди мурашей (так называли жителей Большого Мурашкина), согласно подсчетам того же доктора Баженова, она не превышала 18 – 20 лет! Ну а теперь настало время ответить на самый интересный вопрос, вполне достойный знаменитой интеллектуальной игры «Что? Где? Когда?». Что же стало причиной столь ужасного обычая, установившегося в отдельно взятом нижегородском селе? Напомним: чем-то похожие традиции существуют в азиатских странах и у народов Северного Кавказа. Например, казахский обычай «бауырына салу» издревле требовал, чтобы молодые родители отдавали своего первенца на воспитание бабушке и дедушке или другим старшим родственникам. Обычно ребенка отлучали от семьи в возрасте полугода, иногда раньше. По достижении определенного возраста дитю давалось право выбора – продолжать жить с бабушкой и дедушкой или же вернуться к родителям. Чаще всего дети оставались с более пожилыми родственниками, из-за того что по прошествии множества лет родители становились для них совершенно чужими людьми. Обычай этот возник в незапамятные времена, и в чем его суть, уже никто не помнит. Но в нашем случае у всей этой дичи, легенды о которой слагали по всей губернии, было вполне разумное объяснение. Дело в том, что примерно с XVI века основным занятием всех мурашей являлись кройка и сшивание мехов, дубление овчин, причем в этот достаточно доходный промысел было втянуто практически все население, от мала до велика. Но особенно важную роль в меховом шитье играли женщины. Традиционно сложилось, что те занимались этим трудом все свободное время, от зари до зари. Понятно, что после рождения детишек у мурашкинских баб появлялось много забот, которые отвлекали их от промысла. Молодые мамы постоянно не высыпались, теряли навыки, выработка падала, а качество кройки ухудшалось. Но когда-то давно нашлась некая умная голова, которая и придумала, как решить проблему. Всех новорожденных младенцев в обязательном порядке отдавали в соседние села, а забирали обратно лишь после того, как чада научатся ходить и, главное, работать! Уже в трех- или пятилетнем возрасте мальчиков и особенно девочек начинали привлекать к меховому промыслу. Сперва что-нибудь поднести, подержать, а потом – кроить и шить. Впрочем, были в селе и те, кто ничего не производил руками, но все равно отдавал новорожденных в чужие руки. «В зажиточных же домах, по всей вероятности, играло немалую роль желание богатой женщины освободиться от хлопот с грудным ребенком и избавиться от безсонных (так в тексте. – Прим. авт.) ночей», – писала пресса. Иными словами, зажиточные мураши попросту использовали сложившиеся обычаи в эгоистических целях. «Раз беднячки с дитем не маются, грудью не кормят, с чего я должна этим мучаться?!» – примерно так рассуждали тамошние дамы. «И ЗИМУ И ЛЕТО ВЯЖЕТ ОН ВАРЬГУ» Вообще же Нижегородская губерния в начале ХХ столетия вполне соответствовала известной поговорке «Что ни город, то норов, что ни деревня, то обычай». Еще одним населенным пунктом, имевшим славу «ужасного места», являлось село Гремячая Поляна, что рядом с Богоявлением. Изначально там жили крестьяне, выселенные примерно в 1859 году из подмосковного имения графа Орлова-Давыдова. При этом они оказались в довольно тяжелых условиях: малый надел и песчаная почва не позволяли полянцам толком прокормиться. Однажды некая бабушка, поселившаяся в Гремячей Поляне коротать остатки своих дней, обучила людей вязанию варег (варежек). На базарах в Борисове и Дальнем Константинове этот товар нашел себе хороший сбыт, после чего все полянцы поголовно взялись за данный промысел. «Работает полянец круглый год, – писала пресса. – И зиму и лето вяжет он варьгу. Варьга – неизменная его спутница. Идет он за возом навоза – вяжет варьгу, присутствует ли на сходе – опять в руках работа. Осенью, с Покрова, начинаются «поседки». Тут все население разделяется на партии по возрастам. Обыкновенно в одной избе сидят человек по 13 – 15. Для поседок выбирается убогая келья беднаго бобыля. Тесно, душно и пыльно… Глаза слипаются от усталости и духоты. Кислый запах шерсти и потнаго человеческого тела отравляет воздух. Мелкая пыль и волоски шерсти носятся в воздухе, каждый взмах руки рабочаго поднимает садящуюся пыль, и она вновь кружится по комнатке. Слабый свет пятилинейной лампочки, подвешенной посередине, скупо освещает келью. Порой среди тишины раздается песня, но после двух-трех куплетов смолкает… Разговоров нет, ибо ежедневныя свидания истощили все темы разговоров. В другой избе сидят женщины, в третьей – девки, в четвертой – подростки, и наконец дети от 8 – 11 лет… Жалко бывает смотреть на этих малолеток, старательно вывязывающих «урок» родителя… Времени много, а урок недокончен… Ребенок торопится, спешит, но все – сильный сон мало-помалу охватывает ребенка, и наконец он так и засыпает, где сидел, судорожно сожимая в ручонках ненавистную варьгу. Для поседок сообща покупается керосин, сообща приносятся и дрова для отопления избы». Зимняя работа была особенно тяжелой, ибо в это время варежки на базарах пользовались постоянным спросом. Это вынуждало полянцев трудиться с семи утра до полуночи с короткими перерывами на еду. Нехватка свежего воздуха и постоянное сидение в скрюченной позе к весне превращали жителей села в настоящих призраков. Они были бледными и всегда ходили в полусогнутом состоянии. Весной и летом условия жизни несколько улучшались. Во-первых, по понятным причинам падал спрос на варьги, во-вторых, трудиться можно было на свежем воздухе. Главным профессиональным заболеванием полянцев, от которого страдали практически все селяне, была трахома – глазная инфекция, характеризующаяся поражением конъюнктивы и роговицы с исходом в рубцевание конъюнктивы, хряща век и приводящая в конце концов к полной слепоте. «КУЛАЧЕСТВО УСПЕЛО УЖЕ ПУСТИТЬ ЗДЕСЬ КОРНИ» Интересно, что между Большим Мурашкином, о котором рассказывалось выше, и Гремячей Поляной существовали плотные экономические связи. Именно в расположенное в 45 км к востоку Мурашкино полянцы ездили за сырьем – за шерстью. Кроме того, персидскую и сибирскую шерсть можно было приобрести у так называемых тамоек – скупщиков, ездивших по Арзамасскому тракту. В зависимости от качества шерсть стоила от 6 до 12 рублей за пуд, при этом из пуда обычно выходило 80 – 90 пар варежек. Насколько муторным и трудоемким был процесс вязания, можно судить по тому, что пуд шерсти изматывался за четыре-пять недель. Именно столько времени уходило на вязание указанного количества товара. С учетом того, что базарная цена варежек составляла 12 – 18 копеек, получалось, что в месяц каждый работник зарабатывал от 4 до 6 рублей. И это при 15 – 17-часовом рабочем дне! Для сравнения: чернорабочие на заводах в то время зарабатывали от 10 до 25 рублей в месяц. «Отсюда нужно выкинуть расходы на проезды за шерстью, на мел для беления и другие мелкие расходы, – читаем в газете. – Кроме того, шерсть нужно «избить», чтобы она была годна для пряжи; пряжу шерсти и сучение исполняют больше женщины и дети. Само собой разумеется, что при такой заработной плате не многие имеют возможность сколотить денег для покупки шерсти и потому работают на других, на кулаков – по две копейки с пары. Кулачество успело уже пустить здесь корни, и множество семей всю свою жизнь работают на хозяина, едва-едва вырабатывая на хлеб». Как это нередко бывает, больше всех наживались на варежном промысле скупщики, то есть те, кто ничего не вязал, не сидел сутками в душных кельях, не слеп от трахомы, а просто приезжал к нищим крестьянам и предлагал им по дешевке продать свою продукцию. А поскольку летом спрос на этот товар был мизерным, те вынужденно соглашались и отдавали варежки буквально за копейки. Скупщики же придерживали варьги до начала зимы, а потом продавали их в пять, а то и в десять раз дороже где-нибудь на рынке в Нижнем Новгороде или в Москве. Отметим, что термин «кулачество», в том числе в негативном смысле, появился задолго до Октябрьской и даже до первой русской революции, был придуман отнюдь не большевиками и Лениным. Так называли тех, кто умел «вертеться», «крутиться», обогащаться за счет бедных, пользоваться всеобщей беспросветной нищетой и безграмотностью. И отнюдь не случайно в совсем недалекие времена кулаки стали объектом ненависти, жестоких расправ и репрессий.