Вполне вероятно, что жертв врача-убийцы, который, как видим, практически специализировался на устранении богатых людей и получении процента с их наследства, было гораздо больше. Из-за недостаточной бдительности правоохранительных органов ему удавалось избегать ответственности. Однако на этот раз – в 1910-м – Панченко не ушел от наказания. Под давлением собранных Филипповым косвенных улик и свидетельских показаний доктор вскоре признался, что действительно убил Бутурлина по заказу де Ласси. План созрел примерно за год до трагедии. Патрик как-то напился и прямо заявил Панченко, что хотел бы завладеть наследством генерала, который вот-вот помрет. Неудачливый судостроитель даже подвел под эту мысль целую идеологическую базу. Дескать, несправедливо, что такое огромное состояние целиком достанется шурину и его супруге, в то время как родная дочь не получит буквально ничего. Да и вообще, Бутурлин все это наследство просто прокутит, а вот у него – у де Ласси – есть масса полезных идей, как потратить огромные деньги. Например, построить новую модель подводной лодки для российского флота, который после поражения в Русско-японской войне очень нуждается в таком оружии. В общем, получалось, что убийство будет совершено чуть ли не из патриотических побуждений! Самому Панченко горе-инженер пообещал 10 тысяч рублей аванса, а позже «премию». В соответствии с первоначальными задумками лекарь-киллер действительно собирался отравить жертву холерным эндотоксином. Однако потом то ли усомнился в его эффективности, то ли побоялся результатов вскрытия. И посему решил использовать более простой способ – делать инъекции зараженным инструментом, чтобы вызвать сепсис. Ведь в случае чего можно будет оправдаться, списав все на халатность, будто бы врач просто забыл продезинфицировать шприц. Если бы погибший был рядовым человеком, а дело вел какой-нибудь провинциальный следователь, которому была бы неизвестна биография Панченко, – возможно, так бы и произошло. В данном же случае, что называется, не прокатило. «Да. Я убил его. Мой грех, – говорилось в признании, адресованном в форме частного письма сыщику Филиппову. – Но сможете ли вы понять все те душевные переживания, весь тот тернистый скорбный путь, которым я дошел до этого? Мне думается, что нет. Вы не поймете меня хотя бы потому, что редкому человеку выпадает несчастье быть обуреваемым тем страшным чувством, что люди банально называют любовью, не имея, в сущности, о ней никакого понятия. Да, я любил, любил каким-то демоническим чувством. Всё мною приносилось ей в жертву: я работал как вол, я сокращал до минимума часы отдыха и сна, я втаптывал в грязь мое имя и честь. И наконец, совершил убийство, смертельно ранил свою совесть – всё для того, чтобы на приобретенные этим тяжелым путем деньги хоть несколько скрасить ей жизнь. На себя я мало тратил: ходил обтрепанным, в истоптанной обуви. Но зато за все лишения получал, как высшую награду, ее ласку. Вы, обыкновенный, здоровый человек, не поймете того трепета, той жадности, с какими я ожидал этих ярких минут. Впрочем, минуты эти редко мне выпадали на долю. Обычно меня держали в черном теле: кормили остатками с «господского стола», ночевал я часто на полу, у постели, вместе с ее любимой собачкой. Но не все ли равно? Лишь бы быть вблизи от нее, лишь бы дышать одним воздухом с нею. Я любил ее и ласковой, и гневной: сладостно было ощущать, как ее розовые ногти впиваются тебе в лицо и безжалостно рвут твою старую кожу». Де Ласси был приговорен к бессрочной каторге, а Панченко – к пятнадцати годам каторжных работ. В его возрасте это означало практически верную смерть.