Как путешествовали по Волге и Каме в 1920 году Известно, что первый пассажирский пароход, начавший совершать регулярные рейсы, появился на Волге в 1845 году. Он принадлежал обществу «Пароходство на Волге» и назывался довольно банально – «Волга». С тех пор, на протяжении 180 лет, плавания по реке с туристическими целями всегда пользовались неизменной популярностью, как в царские времена, так и в советские. Не прекращались подобные круизы даже в самые суровые годы, например во время Первой мировой и Великой Отечественной войн. Наряду с обычными пассажирами речными судами активно пользовались и туристы. Удивительно, но даже во время Гражданской войны находились те, кто путешествовал по реке ради удовольствия. «ПОСЛЫШАЛСЯ РЕЗКИЙ ВИЗЖАЩИЙ СВИСТОК» Описание одной из таких поездок, состоявшейся осенью 1920 года, в самый разгар борьбы с Врангелем и другими противниками советской власти, сохранилось в газете «Нижегородская коммуна». Некий Б. Эфрон решил во время короткого отпуска навестить родственников в Перми, отправившись туда на пассажирском пароходе. «Раздался первый звонок, а вслед за ним послышался резкий визжащий свисток, – так описывал он отправление от причала в Нижнем Новгороде. – «Это наш!» – вырвалось из уст одновременно у обоих моих соседей. Я инстинктивно почувствовал что-то вроде сердечной привязанности к пароходу, и его неприятный режущий свисток был мне ближе и милее всех этих разноголосых свистков, всевозможных басов и баритонов, раздававшихся кругом у пристаней и оглашавших воздух над рекой. Все эти дымящиеся и пыхтящие пароходы были мне совершенно чужды; другое дело «наш пароход», на котором мне предстояло проехать такую даль и провести на нем, как говорят, чуть ли не семь суток». Отметим, что тогдашние речные суда действительно имели разные, заметно отличавшиеся друг от друга звуки сигналов. Так было задумано для того, чтобы пассажиры привыкали к определенному из них и потом (например, во время стоянок) четко знали, когда свистит и собирается отчаливать именно их пароход. Первое, на что обратил внимание Эфрон, – это бедность судового досуга. В дореволюционные времена на пароходах были распространены игры в бильярд, шахматы, распевание песен, декламации (чтение вслух стихов и прозы) и т.п. Однако в лихие годы военного коммунизма все это исчезло и сошло на нет. Также автора удивило отсутствие какой бы то ни было агитационной работы. Ведь в городе постоянно проводились собрания, лекции, беседы с трудящимися на острые политические темы, повсеместно висели пропагандистские плакаты. На судне же ничего такого не наблюдалось, как будто текущие события и проблемы его не касались. Второе, что сильно удивило путешественника, – огромное количество детей. Те постоянно бегали по палубам, коридорам и трюмам, чувствуя себя как дома, и своими криками, топотом вызывали немалое недовольство у пассажиров. Даже старожилы, много лет пользовавшиеся водным транспортом, отмечали, что сроду столько детишек на речных судах не видели. Как оказалось, это было следствием революционных изменений. При царе членам судовых команд категорически запрещалось плавать по рекам не только с детьми, но и вообще с любыми членами семьи. Теперь же все пароходы были национализированы, старые порядки – аннулированы, а места для матросов – расширены. Под их проживание отвели часть бывших кают III класса, так что отныне люди из команды могли работать прямо с семьями. Кстати, подобная практика существовала потом вплоть до 60-х годов. «ШКОЛА ЦАРСКО-ПОМЕЩИЧЬЕГО ПРОИЗВОЛА» Значительные изменения произошли и в «классности». Если до революции буржуи и интеллигенция проживали, обедали, справляли нужду и проводили досуг фактически отдельно от пролетариата и прочих пассажиров III и IV классов (как на «Титанике»), то теперь все перегородки были убраны, на судне царило сплошное равенство. Конечно, цены на билеты в комфортабельных каютах второй палубы были дороже, чем на нижней и в трюме, но в остальном никаких различий в комфорте пассажиры не чувствовали. И вообще, пароходы при советской власти превратились в самый настоящий общественный транспорт, со всеми вытекающими последствиями. В этом наш путешественник воочию убедился во время стоянки в первом крупном городе. «Солнце уже садилось, когда мы подъезжали к Казани, – рассказывал он. – На пристани толпилось много народу в самых разнообразных одеяниях и головных уборах, и воздух то и дело оглашался татарской речью. У билетной кассы стояло несколько очередей: командировочные, «сверхкомандировочные» и простые смертные; задние напирали на передних, изо всех сил действуя локтями направо и налево. Женщины, вообще люди послабее, прижатые друг к другу и усталые от «борьбы», заметно изнемогали, а люди чуть посильнее и, главное, понахальнее пролагали себе путь при помощи локтей и пробирались вперед, к кассе. Вот, думаю, подобающая обстановка, где можно узнать людей и их действительную зоологическую природу, невольно вспоминая нашумевшее в свое время происшествие, имевшее место в Чикаго, где в момент представления загорелся театр, битком набитый людьми: все бросились к выходам, сбивая друг друга с ног и переступая через трупы своих же родных и друзей, задавленных в суматохе. Вот они, плоды буржуазной цивилизации с ее пресловутым индивидуализмом. Но что характернее всего в данном случае уже только для наших российских граждан, это финал «борьбы» за билеты: кончилось тем, что билеты в кассе получили все и наш пароход забрал всех до одного пассажиров, так что совершенно напрасно люди причиняли неприятности друг другу. Только граждане России, проходившие школу царско-помещичьего произвола и самодурства, обладают довольно странной способностью мешать самим себе и себя же надувать».