«ВОТ МЫ ПОДХОДИМ К РОКОВОМУ МЕСТУ» Здесь автор опять стал свидетелем революционных новшеств. Если в былые времена количество билетов на пароходы было строго ограничено числом мест в каютах и на полу трюма, то теперь на судно сажали буквально всех желающих, а стоя и сидя прямо на палубах можно было ехать в любом месте. Впрочем, большинство пассажиров ехало до ближайших пристаней, так что уже после поворота на Каму на борту снова стало относительно свободно. Зато стали резко уменьшаться глубины. Уже в районе Чистополя ход судна сильно замедлился, на носу появились матросы с длинными шестами, коими периодически мерили глубины в фарватере. А у Камских Полян находился известный перекат, на котором многие пароходы садились на мель. «Пассажиры собираются группами, – продолжал свой рассказ Эфрон. – Между ними идет оживленный разговор: всех занимает мысль, благополучно ли пройдем перекат или сядем. На пристани нам передали, что два парохода уже сидят там. Вот мы подходим к роковому месту. Стали «наметывать». На носу то и дело слышно, как выкрикивают: «Пять!» – «Четыре с половиною!» – «Четыре!» Публика настораживается, все слушают с затаенным дыханием: никому не хочется застрять в пути. Пароход медленно пробирается вперед, тихо ударяя колесами по воде, сердце бьется им в унисон, кажется, что пассажиры и пароход живут одной жизнью, образуя как бы единый одушевленный организм. Чувствуется, как дно парохода трется о песок, и сердце замирает. «Вот он станет… Нет, прошел!..» Красные огоньки у воды медленно пропускают пароход мимо, сами отодвигаясь как будто назад. «Значит, идет!..» Но вот слышно, как выкрикивают: «Пять!» – «Пять с половиною!» – «Шесть!» – «Семь!» – «Подтабак!» Минута молчания. «Не маячит!» – раздается торжествующий голос наметчика. Пароход ускоряет свой ход; у пассажиров вырывается из груди облегченное: «Прошли». Отметим, что указанные цифры означали футы. А термин «подтабак» происходил из жаргона волжских бурлаков. Во время перехода реки вброд вода достигала кисета с табаком, висевшего на шее. Бурлаки сообщали друг другу, что в этом месте воды слишком много: «Под табак!», и просили быть аккуратнее. В том случае, если какие-то пароходы плотно садились на мель, а другие удачно проходили это место, было принято пересаживать пассажиров с одного судна на другое. Если же один пароход не мог подойти прямо к другому или капитан не хотел рисковать, этот процесс осуществлялся с помощью шлюпок. Он занимал достаточно длительное время: пока люди, в том числе женщины и дети, перелезут в лодку вместе со своим багажом, пока та дойдет до борта другого судна, пока народ взберется на борт... Подобные вынужденные пересадки, особенно в периоды маловодья, были в порядке вещей вплоть до времен, когда всю Волгу и Каму перегородили плотинами и водохранилищами. Только в 60-е годы у пассажиров появилась гарантированная возможность сесть на одно судно и доплыть на нем из точки А в точку Б! «НИ ГАЗЕТ, НИ ВЕСТЕЙ, НИ СЛУХОВ…» Пока пароход медленно плыл по Каме, автора рассказа охватила тоска. «Время на судне тянется бесконечно долго, так, что теряешь всякий счет дням и живешь будто вне времени и пространства, – писал он. – Эта оторванность от остального мира в такой жизнетрепещущий момент, когда на Западном фронте происходят события чрезвычайной важности, действует подавляюще: ни газет, ни вестей, ни слухов даже. Вот уже идут третьи сутки, за это время пребывало на пароходе столько разнородных людей, но ни у одного из них я не видел газеты; это довольно характерно для местного малокультурного населения с его ломаным русским языком и заметным выделением среди него инородческого элемента… Странное чувство вызывают эти безжизненные пространства: едешь, едешь целыми часами, а на берегу никаких следов жизни, словно необитаемая земля». Также автор обратил внимание, что народ, живший на территории, не охваченной Гражданской войной (в Нижегородской губернии), заметно отличался от того, которому приходилось недавно видеть белых, красных и бои между ними. Первые, несмотря на тяготы, оставались достаточно жизнерадостными и разговорчивыми, легко вступали в общение с незнакомцами, в то время как на лицах вторых читались недоверие, отчужденность, даже скрытая враждебность к окружающим. На шестой день плавания пассажирам воочию пришлось видеть последствия сражений. Сперва из воды показались многочисленные остовы судов, сожженных и затопленных колчаковцами при отступлении, разрушенный ими же, но уже восстановленный мост через Каму. А в самом городе сразу бросался в глаза сгоревший остов железнодорожного вокзала. Пермь, которую в то время называли столицей Приуралья, производила удручающее впечатление: грязные, разбитые улицы с поломанными деревянными тротуарами, обшарпанные дома с заколоченными окнами. «О пребывании белых напоминают также пленные чехословаки, доставленные сюда из Сибири. Длинноусые, со щетиной на подбородке, с проседью на голове, они сидят и раскуривают свои трубки; мрачные и задумчивые, разгуливают по тротуару перед казармой. Заброшенные по воле мирового капитала в холодную Сибирь, оторванные от своей родины, о чем они думают, эти герои 1918 года?!» – так заканчивал Эфрон повествование о своем необычном круизе. Остается добавить, что сцены наподобие описанной давки при посадке на пароход, которую автор объяснил «школой царско-помещичьего произвола», можно и в наши дни наблюдать, скажем, на автобусных остановках в Нижнем Новгороде. Лет десять назад подобное принято было списывать на «советские привычки». Но сейчас, когда с исчезновения СССР прошло больше 30 лет, такие отсылки уже не очень «катят». Значит, это нечто куда более глубинное?